История одной переписки

      «Рано я сделал выводы о Вашей воспитанности, мадемуазель.       Вот так, напрямую говорить несчастному, что Вы его боитесь, не хотите больше его знать и слышать… Помилуйте, где Ваши хваленые христианские добродетели? Их вовсе нет и я в Вас чудовищно ошибся, или Вы предпочитаете оставаться глухой к тоске и одиночеству страждущего. Одно из двух, дражайшая Кристина, Вам выбирать.       Хотя со своей стороны я тоже хорош, пожалуй, Вы правы. Но я не предполагал, что могу напугать Вас… Я не видел ничего такого в том, что когда-либо писал Вам. Более того, все это я делал из одних только добрых побуждений, с заботой о Вас. Я — Ваш друг. И это всё, что Вам необходимо знать.       Раз Вас так это напугало, постараюсь объяснить. Вычислить Ваше имя мне не стоило ничего — Ваш адрес указан на конверте, я просто пошёл, проверил и спросил у пары людей, что за семья живет в том окошке с кружевной занавеской. Потом я увидел Вас. Не Ваш образ, сложенный из изящных слов письма, а Ваш настоящий, светлый образ, живой и подвижный, исполненный красоты юности и чистого сердца. И я понял, что должен оберегать Вас от всего этого падшего мира.       Дитя моё, меня не нужно бояться, уверяю Вас. Но Вы должны понимать: у всех есть свои секреты, у меня и подавно. Есть определённые причины, мешающие мне прямо сейчас постучать в дверь вашей уютной квартирки и представиться Вашей Матушке, хотя, не скрою, мне бы очень того хотелось. Я никогда не собирался использовать Вам во вред тайны, которые Вы мне поведали или собирались поведать, и то, что Вы больше не инкогнито.       Уверяю Вас, обретя такого преданного друга как я, Вы воистину оказались у Христа за пазухой. Да будет Вам известно, я уже предотвратил как минимум три неприятности, которые Вам угрожали. Что именно, я не скажу, но попрошу впредь не загуливаться допоздна, а уж если вы и идёте на вечернюю Мессу, берите с собой служанку. Разве Вам неизвестно как опасно на улицах Парижа чуть стемнеет?       Я сделаю вид, что Вашей грубости не видел, и оставлю кое-что для Вас в Вашем любимом месте. Если Вы достаточно смелы, Вы заберёте её. Надеюсь, она Вам понравится и доставит немало радости, мне было приятно писать для неё мелодию и приятно собирать ее для Вас.       Я слышал Ваш голос, слышал чистое и нежное сопрано, устремляющееся к самым небесам — наверняка великие ушедшие композиторы тоже слышат как Вы исполняете их музыку. Но, простите меня, работа Вам предстоит ещё масштабная. Это не беда, тем более, с Вашими способностями… Их можно было бы помножить на мои рекомендации.       Я знаю, что Вы на будущий год планируете поступать в Консерваторию… Если бы Вы согласились принять от меня такой подарок, я бы сочинил для Вашего вступительного экзамена романс, который помог бы раскрыться красоте Вашего звучания. Все это… Всё это возможно, если Вы не отвергнете меня и мою заботу.       Надеюсь на Ваше благоразумие и милосердие.       Ваш преданный друг и поклонник Вашего таланта,       Э.       22 октября 1878 года.»       Это письмо Кристина читала, запершись в своей спальне, чтобы не дай Бог Матушка Валериус не узнала об этом. Она и без того была очень обеспокоена ее нервным состоянием в прошлый раз, не хватало еще того, чтобы добрая женщина стала задавать вопросы — на них Кристина не сможет ответить, ведь лгать она никогда не умела, а сказать правду, в этом случае, значило, что в опасности будет господин Э., который, как она чувствовала, все-таки был хорошим человеком. Да, он напугал ее, но сделал это случайно, невольно. Возможно под буквой «Э» скрывается одинокая, жадущая обрести доброго друга душа. Разве не отчаяние сквозит в каждом его слове?       Кристина не могла проигнорировать все эти доводы, поэтому, скрепя сердце, она решила, что даст ответ.