История одной переписки

      «Мадемуазель, однако…       Жестоко я корю себя теперь за свою резкость и невоспитанность, когда вижу как расстроена Ваша душа. Еще недавно Вы просили у меня рекомендаций для Вашего голоса, а теперь дрожащей рукой пишете мне такие ужасы. Вы и гувернанткой? Надеюсь, что не доживу до этого дня, если таковой настанет. Не могу без содрогания представить как нежная голубка, ангел небесный, наделенный божественным даром, пойдет учить уму-разуму слюнявых детишек, этих невоспитанных дикарей, хуже которых могут быть, разве что, их родители. Ваше призвание — восхвалять Господа Вашим голосом, поднимать из глубин ада на свет таких грешников, как я. Вы должны бороться за свой голос, а не опускать руки и пускать жизнь по течению. Она у Вас одна, а после смерти… Там посмотрим.       Прошу Вас, моя строгая мадемуазель, не сердитесь на меня. Я простой человек, и я не смог устоять от искушения послушать Ваше пение, когда проходил мимо Вашей квартиры. Возможно, вина моя в том, что я слишком неотесан. Никогда прежде у меня не было собеседника, который бы мне благоволил, именно поэтому я сразу же захотел узнать Вас, что называется, «в лицо». Как я и писал прежде, я не имел цели напугать Вас, и даже не преполагал, что мои действия Вы назовете «слежкой». Это, скорее, простое любопытство и особое расположение к Вам.       Вы полагаете несправедливым то, что я знаю Вас, в то время как Вы знаете обо мне только букву, которой я подписываю все свои документы, но, дорогая, помилуйте, моё, с позволения сказать, лицо, я пока не могу Вам представить. Это моя страшная тайна, предмет моих терзаний и волнений. Но знайте же, всё мое лицо, вся моя душа и сердце — всё в моей музыке. Если Вы знаете их — знаете меня.       Не будем теперь о грустном. Довольно Вы узнали о моем гнусном характере. Примиримся же теперь окончательно и позвольте, расскажу Вам о моем новом произведении. Его я сочинил на заказ для одного знатного вельможи, прибывшего в Париж из далёкой Восточной страны, где не чтут наших обычаев, где не знают музыки и привычных нам светских правил. Этот господин, однако, оказался весьма светским человеком, и, вообразите, заказал у меня реквием по самому себе. У него нет ни родных, ни друзей, никого, кому он мог бы завещать своё богатство и свой прах после смерти. В преклонном возрасте он отправился странствовать по миру и задержался в Париже. Так, услышав мою музыку в Консерватории, он решил вписать в завещание единственное пожелание — сыграть музыку, подобную этой, на его похоронах. Вдумайтесь, Кристина, какая жизнь у этого человека. Одинокая, ничтожная! Я все чаще стал задумываться, что вероятно, кончу свой век так же. Забытый и никому не нужный. После меня останется одинокая «Э» на надгробном камне.       Но будет! Я снова нагнал на Вас тоски. А мне бы так не хотелось, чтобы Ваше ясное личико поразил недуг меланхолии. Вы еще слишком юны и невинны для таких тяжелых дум. Этот реквием я не могу прислать Вам на оценку, но с радостью высылаю Вам концертик для скрипки и органа. Это сочинение я посвятил всецело Вам, моей единственной ученице, если мне позволено так называть Вас. Оно, как и Вы, пестрит надеждой и любовью, светом и нежностью. Пусть только эти чувства и настроения ласково окружают Вас, пусть ничто не омрачает Ваших дней (даже вредный Э.)       Мне воображается, будто Вы одна способна понимать мою музыку. Вы одна можете исполнить ее как должно. Не так давно давали концерт, на котором исполняли также и мои произведения. Я не знаю как, почему и за какие такие грехи я принужден был слышать это… Но это была реальность, а не страшный сон, как мне показалось вначале. Исполняла мои произведения одна испанская певичка. Мне было достаточно услышать всего несколько тактов, чтобы убедиться, что она не имеет ни малейшего понятия о настоящей музыке. Голос у нее может и крепкий, но от природной духовной пустоты, от собственного равнодушия и непонимания, она ни мало ни смущаясь искажала самые трудные пассажи. Форсировала звук, добавляла новые такты, пропустив предыдущие, как могла нарушала ритм.       Я не мог выносить этой пытки, поэтому принужден был покинуть зал. Конечно, никто не видел моего ухода, но полное отсутствие моих комментариев после концерта, ни единой записочки «примадонне» или в их жалкую газетёнку, были красноречивее любых изъяснений. Сделался скандал, дальнейшее развитие которого меня не волнует. Вот так, милая Кристина, пролетели последние дни, пока я с нетерпением ждал Вашего ответа и решения — принять мою дружбу или отвергнуть.       Поделитесь, как чувствуете Вы себя теперь? Занимались ли? Как Вы находите музыку, которую я Вам прислал?       Ваш покорный слуга,       Э.       26 открября 1878 г. "