«Ю.»

— какого хера ты тут забыл?! — раздраженно спрашивает Юра, ставя руки в боки. — это я должен спрашивать, какого хера ТЫ тут забыл. — улыбка превратилась в оскал. руки поттрясывались, а взгляд Войтовецкого заставлял ломаться. — а ты не изменился, Ник.— безразлично кидает, даже не думая, как эта фраза надломила Никиту. тот лишь громко взглотнул. брюнет чувствовал себя собачкой. собачкой - агрессором, которая ничего не может сделать. — Никита. — поправил, натягивая вежливую улыбку. — так, Ник, я повторяю один раз. это МОЙ кабинет. МОИ ученики и МОЯ жизнь. не смей портить ее, и лучше, конечно, уходи. куда ты там уезжал, в Германию, не Германию? — напряжение повисло в коридоре тяжелым комом, который можно было ощутить каждому. эхо доносило неприятные отголоски прокуренного, Юриного голоса, который даже не поменялся. — ненавидишь меня? — — до смерти ненавижу. — и скалится, поправляя очки. — бросить в самый неподходящий момент жизни, растоптать все чувства и доверие. было бы странно, если я тебя боготворил после всего этого. — и уходит в кабинет к детям,громко хлопая дверью. а немец улыбается. такой же противный, маленький ребенок. вздыхает, и встает с лавочки, направляясь к лестничному пролету. открывает дверь в учительскую, и с дохуя недовольным лицом садится за стол, скрещивая руки. — почему вы отдали Юрк.. Юре мой кабинет?! — во время останавливает себя, не позволяя взболтнуть лишнего. — я же сказал, что вернусь! — — дорогой, а что нам было делать? — говорит Саша, максимально тепло улыбаясь. — он же тоже должен иметь свой кабинет. — Немец застыл в немом шоке, и с нелепой улыбкой на губах. — я уж думал, ты в этой Германии утопился с горя. — и ближе подходит, открывая руки для объятий. — совсем не поменялся. — немец прижимается крепко, пока другие учителя лишь наблюдают. — будто ты поменялся, дурашка. — говорит рыжеволосый,а после плюхается в свое кожанное кресло, продолжая проверять самостоятельные работы у пятых классов.— а-а-а.. боже правый! Никита, какое изобретение древнего Нила помогло упростить жизнь? — —эм.. ну.. плуг, вроде? — говорит Никита, сжимая губы в одну полоску. если он не ответит на такой легкий вопрос, то точно с позором будет вспоминать эту историю всю свою жизнь. — мне написали трактор..— Саша кладет лицо в свои ладошки, протяжно хныча. — что не так с детьми.. само слово ДРЕВНИЙ ничего не смущает?! — кричит, бья кулаками по столу. учителя лишь заливисто смеются вместе с Дашиным, пока тот, с горем пополам берет ручку в руки, и продолжает проверять эти рваные листки. Никиту смутила странная перчатка на руке, причем, даже не на одной. — а Юра теперь немецкий ведет? — спрашивает брюнет, в скуке стуча пальцами по столу. — да, с седьмого по девятый класс. на тебе будут десятые, два девятых, одиннадцатый и шестые с пятыми. — — вы хотите убить меня в первые месяцы? — хмурится, сжимая кулаки. немцу не нравится такой исход, такое количество классов, особенно два девятых и пятые. — да брось ты, с нами же справлялся, на место поставил. а еще, вы с Юрой будете кабинет делить. — нет, стоп! это уже не в какие ворота! мало того, что они враги, бывшие, так еще и работают в одном кабинете! — капец. — звонок оглушает своей трелью немца, и он, словно ужаленный, выбегает из кабинета, поднимаясь по лестнице на свой любимый третий этаж, со своим кабинетом. — ликуй, Юрка, мы делим кабинет. — с порогая заявляет брюнет, кидая рюкзак, набитый доверху вещами. поправляет галстук, и прокашливается. — да, я тоже оче-е-е-ень рад, спасибо. — тон голоса все же изменился. стал грубее, но, знав историю настоящего Юры, его детский тембр всегда останется детским. отогнав все эти мысли, немец лишь проходит в каморку, осматривая ее на видоизмененность. ничего не изменилось. учебники стоят в стопочке на полке, ящик, закрывающийся на ключ, все еще цел, диван с подушками аккуратно заправлен. Никита берет в руки сигарету, поджигает, и закуривает, смотря на такой красивый дым. — не кури, меня тошнит от дыма. — подмечает Юра, нацепляя на свое лицо самодовольную улыбку. — да что ты. — специально побольше затягивает, выдыхая клубы дыма в лицо Войтовецкого, который подошел непозволительно близко. ростом он так и не вышел, все еще доставая Никите до носа, который, видимо, потерпел перелом. теперь аккуратный, прямой нос немца украшала горбинка. — ненавижу тебя. — почти взрывается, стараясь сейчас не напасть на брюнета, доломав нос окончательно. — я тоже тебя ненавижу. до смерти. — рывком кидает сигарету в пепельницу, выходя из каморки. Никита сделал свое, а первое сентября подождет.

***

в родном подъезде пахнет сыростью, холодом и грязью. ноги невольно топают ко второму этажу, пока немец не слышит Машин голос. останавливается, думая, что это глюки. за шесть лет в Германии и не такое пережили. но повернув голову, он видит сидящих на подоконнике Машу, Юру и Пашу. — ой, здрасьте! — радостно говорит Паша, вставая с подоконника. Ядрова, словно ошпаренная, с громким визгом кидается на Никиту, пока тот в растерянности не знает что делать. — привет. — и улыбается, косо посматривая на Войтовецкого. — я так рада вас видеть! — Маша улыбается во все тридцать два, а на безымянном пальце у нее красуется золотое колечко. — ты вышла замуж? — — да, за меня. — гордо произносит белокурый, осматривая свою жену с невероятно теплой улыбкой. — во первых, я в ахере, во вторых, что вы забыли в моем подъезде? — — мы живем тут. и Юра, и Саша, и мы. — — капец. а что с твоими волосами? — жалостно спрашивает Никита, осматривая Машу, которая теперь не блондинка. теперь Маша розовая. — я - пинки пай! — и смеется. — вот время идет, а вы все еще дети. — немец так же садится на подоконник, понимая, что никто не против. — а че это вы к нам сели? — с презрением спрашивает Юра, гуляя взглядом по преподавателю. — а че, нельзя? — — неа. — — базару зиро. — брюнет встает с подоконника, поднимается по лестничному пролету и хлопает дверью, ведущей в квартиру. все по новой. домашка, тетради, крики, таблетки, мысли о суициде, импровизаторы по телевизору и неизвестный человек, который теперь стучится в квартиру. немец только зашел, а тут это! яростно открывает дверь, когда видит на пороге Сашу, с невероятной улыбкой. смягчившись, пропускает его в квартиру. ребят уже не было на подоконнике.

***

— что посмотрим? — спрашивает рыжеволосый, подробнее устраиваясь на диване. — я так рад твоему возвращению! — — я тоже рад, чудо. — — я уже вырос из этого прозвища! — и возмущается, пледом с головой накрываясь. а немец смеется, прижимая его к себе. — для меня ты всегда будешь чудом. — — трэш. —