Холодный дождь любви

Сентябрь на Острове Виктория — время ураганов. Идут проливные ледяные дожди, дует сильный ветер, бывают наводнения. Таким же был и сегодняшний день, в который Эдвард Оболенский стремительно шел по мокрому от дождя лесу, не замечая ничего вокруг, кроме смутных очертаний деревьев и кустов. На нем был легкий бежевый плащ и тонкие замшевые ботинки, голова непокрыта, но юноша не замечал холода и воды, что обильно лилась с неба, грозя поглотить и его. Ему это было безразлично. В голове шумело сильнее, чем шумел дождь, на душе было темнее черных, низко висящих над головой туч. В мыслях продолжали звучать отголоски ссоры с родителями, гораздо более серьезной, чем все другие. Причиной ее была любовь к лучшей девушке на свете, что сильно не угодила им по причине неподходящего статуса. Неудивительно, что когда Эдвард заявил, что женится только на ней и ни на ком другом больше, те удвоили попытки убедить его в обратном. Вот и сегодня, явившись к нему под вечер без приглашения, они начали в два голоса петь свою песню, спасибо, хоть Аннабеллу с собой не взяли. — Эдуард, ты поступаешь крайне безответственно, члены нашей семьи испокон веков связывали судьбу лишь с наследниками дворянских фамилий и никогда с отпрысками простых плебеев. У тебя уже есть невеста, что подходит тебе идеально, мы лично проследили за этим и обручили вас с детства. И теперь с твоей стороны будет крайне безнравственно бросать ее, до этого дав надежду. Эдвард мысленно глухо застонал. Ну вот, опять начинается, снова они за свое. Сколько раз им нужно еще сказать одно и то же, единственное, что он всегда отвечал на такого рода упреки, чтобы те навсегда от него отстали и не мешали жить так, как хочет он? И Эдвард в этот момент искренне позавидовал Артуру — вот кто бы на его месте никогда не растерялся. Он бы и слушать не стал все этии упреки, просто послал бы их подальше, заявив прямо и жестко: — Знаете что, дорогие мои, если вы не заметили, то я уже вырос, спасибо за то, что помогли встать на ноги, но дальше я как-нибудь сам. Эдвард не мог вот так, считал это противоречащим своей морали и потому, глубоко вдохнув, он сосчитал до десяти и, выдохнув, произнес как можно спокойнее: — Дорогие мои отец и мать, я искренне уважаю вас обоих и очень ценю все то, что вы для меня сделали, но, позвольте напомнить, я давно вышел из-под вашего контроля и финансовой зависимости, посему волен самостоятельно решать, как и с кем строить свою жизнь. И если я решил, что моей женой будет Даша, то только она в итоге и станет ею. Неважно, как это примет общественность. Натали сузила глаза и сжала губы в тонкую линию, она тоже вероятно могла бы сказать многое, но то же самое воспитание заставило сдержаться и сказать следующее: — Эдуард, я тебе уже все сказала, много раз и, если будет нужно, повторю снова: эта девушка никак не сможет стать твоей супругой. Она из бедной семьи и явно больна душевно. Какая из нее будет жена и мать семейства? Да от таких, как она, вообще опасно детей иметь. Повесишь себе на шею еще одного ненормального. Подумай, сынок, нужно ли тебе это? Зато Настенька совсем иная, она здоровая, из хорошей семьи, знакомой с детства, умеет подать себя и знает нормы поведения в обществе. Этого Эдвард уже не желал стерпеть. Если обиды в свой адрес он еще мог как-то проглотить, не реагируя на них, но оскорбления в адрес той, кого любил больше жизни, прощать не мог и не хотел. Поэтому, услышав такие замечания и откровенно жестокие слова в адрес Даши, Эдвард буквально побагровел от поднявшегося из глубины души гнева. Ему показалось, что он был готов сейчас крушить все вокруг и наговорить родителям таких слов, о которых потом пожалеет. И будучи близок к этому, Эдвард резко подскочил к матери и почти закричал ей в лицо: — Послушай меня, дорогая, и запомни раз и навсегда: твоя прекрасная Настенька мне не нужна и даром! Меня просто тошнит от ее жеманства и ломания на публику! Я почти ненавижу эту фальшивую куклу! Ясно вам обоим? А если я еще раз услышу хоть одно обидное слово о Даше, то я вам больше не сын! И раз вы не хотите этого понять, то оставайтесь наедине с собой и вместе обсуждайте достоинства своей тупой драной кошки, пардон, светской львицы, а я пошел, счастливо оставаться! И отодвинув стоявшего у двери отца, Эдвард выскочил под проливной дождь и почти на автопилоте направился к лесу — туда, где всегда находил успокоение. Злость и обида несли его все дальше. Он хотел проигнорировать сцену прощания, но внимание зацепилось за шок на лицах родителей и потрясённый шёпот матери, который донёсся до него, когда он покидал дом: — Понабрался манер и словечек от этой простолюдинки! — Да как они могут?! — вслух возмущался Эдвард, перекрывая шум дождя. — Сколько можно на меня давить? Неужели не ясно, что это бесполезно! А мне плевать на их амбиции! Плевать на дурацкие правила! Я люблю Дашу и буду только с ней. Лес был достаточно большим, и пока Эдвард прошел его, на улице стало совсем темно, вечер переходил в ночь. Адреналин давно схлынул, и юноша только сейчас заметил, как сильно он замерз, буквально уже стучал зубами в насквозь промокшем плаще, вода капала с волос, хлюпала в ботинках. Он вышел на свет фонарей и не сразу понял, где находится — эта часть города была ему незнакома. Дома казались призраками в неверном эфемерном свете, и Эдвард вдруг ощутил себя безумно одиноким в этом холодном и равнодушном мире. Столько людей было вокруг него, но никому он не был по-настоящему нужен. Его душа, его мысли, его желания, он сам, такой как есть. Только двоим людям — Артуру и Даше. Только им и более никому. И так хотелось сейчас увидеть кого-то из них, просто до боли в сердце. Прийти к ним и отогреться душой в их любви. Но Артура сейчас нет дома, он в рейсе, а вот Даша… Вряд ли ему к ней можно. У нее строгий отец, и тот его и на порог не пустит. Вот только сейчас Эдварда это не сильно волновало, главным было попасть в тепло — душевное и физическое. Ведь так не хотелось возвращаться домой, где были родители. А Даша всегда поддержит и найдет способ дать ему пройти. И Эдвард полностью решился. Адрес Малининых он помнил очень смутно, зато хорошо знал визуально, где находится их жилище, и уже через полчаса звонил в их дверь. Открыли ему после долгого звонка — судя по всему, гостей здесь не ждали. Что ж, неудивительно, если за порогом такая круговерть, да и час уже поздний, почти ночь. Не слишком приятное и удачное время для визита, Эдвард это понимал, и будь он в здравом уме, то ни за что бы не стал тревожить покой хороших людей по своей прихоти. Но сейчас у него просто не было выбора. Он буквально замерзал на улице, и вряд ли кому-то будет приятно утром найти в лесу его окоченелый труп. А пойти действительно некуда, не в аэропорт же в самом деле, как последнему бомжу. Пойти в гостиницу он тоже не мог. Во-первых, он не взял с собой деньги или кредитку, а жить в отеле бесплатно было для него унизительно. А во-вторых, и самое главное, Эдвард не мог появиться на людях в таком виде. Его репутация будет уничтожена. Все сразу поймут, что у него в жизни проблемы, а это недопустимо. Наконец дверь открылась, на пороге стояла Катя, одетая в цветастый халат поверх ночной сорочки. «Ну вот, разбудил», — с досадой на самого себя подумал Эдвард, ворочая заторможенными холодом и усталостью мозгами, но на лице женщины он, однако, не прочел ничего негативного, только лишь бесконечное удивление. — Эдвард! — воскликнула наконец Катрин. — Как ты сюда попал? Господи, что это с тобой? Ты же промок до нитки! Заходи скорее, не волнуйся, Андрея сейчас нет, улетел в командировку на месяц. Эдвард переступил порог, и дверь снова закрылась, в прихожей с него тут же натекла лужа воды возле его ног. — Простите, я все уберу, — сказал он вяло, начиная млеть от хлынувшего на него тепла. — Ничего страшного, — махнула рукой Катрин. — Ты давай скорее снимай все мокрое и бегом под горячий душ, я принесу тебе сухую одежду. Эдвард машинально кивнул и, сбросив прямо на пол плащ и ботинки, в одних носках прошел в указанном направлении. В этом маленьком домике, так непохожем на его шикарный коттедж, он почувствовал настоящий домашний уют и тепло. Как и должно быть в семье. Но не успел он дойти до дверей, как его наглым образом перехватили и наградили еще одним взглядом, полным неподдельного ужаса, которому тот, однако, был рад больше всего на свете.