Self-inflicted

Лондонское утро встречает обыденно сероватым небом и промозглым влажным ветром, добирающимся через слои пуха, нейлона и полиэстера – прямо до костей. Дома, к счастью, всегда тепло – теплые полы, меховая шапочка мамы, привезенная отцом из командировки в Москву еще в 2012 году. Она (мама) торопливо завтракает, ее телефон издает вечные гудки; она настоятельно просит выключить телевизор – он ее раздражает своей бессвязной речью. Сегодня показывали выпуск из очередной горячей точки – сколько таковых появилось за последние годы? Джон сбился с счету. После – очередной вставший демократам ребром вопрос о границе с Мексикой, озабоченность ООН новым вспыхнувшим конфликтом – все единогласно, вместе с Гутерришем, требуют его скорейшего и незамедлительного прекращения. Джон безучастно пролистывает каналы – цветастые картинки сменяют одна другую. На экране показывают заблюренный крупный план разбитой головы пострадавшего в автомобильной аварии. Выезд на сплошную серебристой Хонды. Экран переливается красным цветом, этот цвет оккупирует столовую. Джон искоса поглядывает на мамину бордовую помаду, чуть смазанную в уголках ее губ после легкого завтрака. На третьем канале, после часового репортажа BBC о human-trafficking с обнаженными детскими исхудавшими телами (интересно, как это пропустила цензура), показывают какое-то старое заседание Лондонского центрального уголовного суда с кислыми гримасами престарелых судей. Скука окончательно овладевает Джоном – он чуть запрокидывает голову и прикрывает глаза. — Сотрудники газеты News Of The World, издающейся компанией News International, владельцем которой является известный медиамагнат Руперт Мёрдок, обвиняются в прослушивании телефонных разговоров… — Одно и то же показывают уже бог пойми какой раз, — в непроглядную темную поволоку и белый шум врывается бодрый голос Дэниела, — Эй! Джона бесцеремонно треплют за плечо. Он приоткрывает глаза, пытаясь выйти из сонного морока: Дэниел переключает на Bridge TV, где с утра горланят свою Come As You Are гранж-ребята из Nirvana. Столовая перестает быть красной и окрашивается в желтоватый свет софитов. Джонни бросает взгляд на настенные часы, показывающие половину девятого. — Смотреть на тебя уже невмоготу, — Дэн открывает холодильник, достает пакет молока, пьет прямо из горла. Его обдает морозильным холодом: он слегка вздрагивает и захлопывает дверцу холодильника, растирая шершавые ладони. — Мозги последние отморозишь, — тянет Джон и окончательно просыпается. На это Дэн лишь устало цокает и отмахивается от Джона как от надоедливой мухи: он беззлобно лохматит тому волосы, получая в ответ недовольный укол взглядом, и выключает телевизор. Столовую окутывает приглушенный свет, рассеивающийся от розоватого торшера. От окна исходит почти незаметное свечение – утреннее лондонское небо укрыло город тучными сероватыми облаками, создавая полумрак. На улице, у ворот, показался темно-синий Форд с неустанно работающими дворниками, убирающими с лобового стекла грязноватые подтеки дождя. Мама дислоцировалась в зал, потом в гардеробную – она на ходу завязывает пояс шерстяного пальто. Дэниел уже поджидает ее в темном коридоре: подает меховую шапочку, перешучиваясь с ней. Она отвечает ему легкой улыбкой и поправляет обручальное кольцо на указательном пальце. Слышится гудок ожидающего на улице Форда. Джон коротко прощается с братом и мамой, наблюдая в окно как женщина неспешно подходит к машине, открывает дверь и отряхивает свое белое пальто перед тем, как сесть внутрь. Дэниел придержал дверь и, как только женщина что-то улыбчиво ответила брату (наверное, на его утреннее подтрунивание в коридоре), захлопнул дверцу, уходя в сторону станции Стоунбридж Парк. Джон отвел взгляд от окна. Ему было сложно склеивать между собой пазлы пожелтевшей картинки прошлого: после смерти отца прошло девять лет. В этой упорным трудом созданной картине настоящего отцу уже не было места, но в столовой стояло четыре деревянных стула и отцовский кабинет так и остался нетронутым. Эти девять лет мама имела в мире Джона определенное место, зону неприкосновенности – ни словесной, никакой-либо еще. Словно дипломатический иммунитет – независимость, неподверженность стороннему влиянию и бескомпромиссная возможность ступать на территорию Джона, обрушать его тяжело выстроенные хлипкие личные границы. Справедливости ради, он сам гарантировал ей эту возможность, вручил ей грамоту на позволительную экзекуцию. Ему казалось, что чем больше ей будет дозволено, тем легче она переживет смерть отца. Собственно, так и случилось. В кармане штанов завибрировал телефон. «где тебя носит» Джон быстро печатает ответ. «У меня сегодня окно, я ко второй» Он кладет телефон на стол, снимая рюкзак, висевший на стуле, и закидывает его на плечо. Телефон вибрирует вновь. «жду в холле в 11» На ходу Джон отправляет незамысловатый стикер и идет обуваться в темную прихожую. Их дом не был стандартным по меркам типичных британских домов – коридор был продолговатым, а входная дверь вела в небольшой предбанник. Так тепло уходило медленнее, хотя, конечно, все равно дуло из дверных щелей. До переезда этот дом принадлежал пожилой паре из восточно-европейской страны: они даже организовали небольшой произвольный гараж для мопеда. Ясное дело, что гаражем эта постройка не являлась – по большей части там пылились неиспользовавшиеся стариками вещи. Мопед изначально хотел отремонтировать отец, но эту рухлядь из мумбайских трущоб проще было выкинуть. Сейчас гаража нет – вместо него зеленая лужайка, заканчивающаяся метровым забором. По дороге в университет Джон зашел в ларек перед спуском в метро. — Черт, за пачку Мальборо почти 14 фунтов? — он достает бумажник из кармана джинсов и чуть отходит в сторону, пропуская вперед пожилую женщину с карманной чихуахуа на руках. Та ерничает, беснуется в заковавших ее морщинистых руках и облаивает каждого проходящего мимо покупателя. Джон подходит к продавцу и, наклоняясь над прилавком, тычет в сторону пачек с сигаретами. — Мальборо голд, одну пачку, — заученно повторяет он, — Да, оплата наличкой. Нет, мелочи с собой нет. Ага, спасибо. В метро ощущение пространства и времени начинает стираться – прямо как писал Энштейн про теорию относительности. Как будто на полчаса ты оказываешься в клоаке из суматохи и утреннего безумия. Стоишь пять минут, а по ощущениям – все пятьдесят. И отдавленные чужими ботинками пальцы начинают ныть, пока в ответ слышится зацикленная запись из извинений. Странная седовласая женщина ходит вдоль вагона с здоровенным альбомом и рассказывает каждому сидящему о своей троюродной тетке из Европы. Джон лениво переписывается с Газом – тот сегодня идет на вечеринку по случаю дня рождения какой-то девушки с потока и не может сдержать своих восторженных «фак, ты бы ее видел, это просто пожааар. надеюсь у нее нет парня». В ответе Джон вторит другу, поддерживая его энтузиазм. * — Ему вышибли мозги, — Нил складывает пальцы "пистолетом", прикладывая имитацию холодного оружия к кучерявому затылку, и, чуть погодя, снимает пистолет с предохранителя, — И мозги — наружу. Он "стреляет" в свое темечко с характерным резким звуком и сразу хватается за голову, растрепав русые космы. Потом хватается за сердце, сжимая свитер на груди, и, что нехарактерно, гротескно смеется. — Сердце с другой стороны, придурок, — Газ устало потирает переносицу и, встрепенувшись, локтевым захватом обездвиживает Нила, прижимая его к себе. Он дает парню легкую пощечину и хватает его за щеки, заставляя того непроизвольно по-девчачьи вскрикнуть. Легкая потасовка перетекает в театральную интермедию: они, как положено, не по-юношески вскрикивают и продолжают задираться, хватать друг друга за грудки. Джон обособленно стоит у аудитории и скроллит ленту в телефоне, пока их не прерывает трель звонка. — Вот сейчас нам реально вышибут мозги, — тоскливо констатирует он и отдает Нилу его сумку, который тот закинул на плечо Джона еще в начале перерыва. — Ты чего такой кислый, еще пара не началась. Мистер Уэльс сегодня поживится — сдерет с Нила три шкуры, отвечаю. Он в последний раз такой шум поднял, — Газ заискивающе улыбается на тяжелый вздох Нила и начинает того еще больше подначивать, — А нечего было херней маяться всю пару. — Не маялся я. Это ему жена не дает, потому он каждого студента как последнюю суку дерет. — Ты его любимая сука, Нил, — парирует Джонни и получает одобрительный смешок Газа, — Для него сегодня приоделся? Нил после секундного замешательства легко толкает Джона в плечо. Свитер Нила, узкий ему в плечах, слегка задирался каждый раз, когда тот приподнимал руки. Брюки, посеревшие после бесконечных стирок в горячей воде, протерлись прямо на заднице. — У меня все в стирке. Что осталось со средней школы, то и надел. — Не, прикид что надо. У вас после пары с Уэльсом приватное занятие, да? Джонни не дает себе ни секунды фривольности — он не может окунуться в эту самодельную перепалку. Его мозги сегодня оккупированы встречей с Мистером Брайаном — нервы начинают сдавать и он слегка трусит. Его точно Носферату утром подняла мать, выводя из сонного морока и забытья. Впервые за долгое время ему удалось избавиться от вечной бессонницы, которую атаракс, к сожалению, лишь простимулировал своими бесконечными побочными эффектами — душащей тревожностью и аритмией. Джон выдыхает и неторопливо следует за одногруппниками, занимая вторую парту. Встречаться взглядом с Уэльсом сегодня совершенно не хотелось. — Джонни, эй, — громко шепчет Газ на ухо парню, получая предупредительный взгляд от преподавателя, — Погнали сегодня в Хеликс? Джон лениво оборачивается в сторону задней парты и устало проводит рукой по лицу, стирая мученическую гримасу. — Я сегодня занят. Встреча с Брайаном, — он замолкает на секунду и обращает свой взгляд на сидящего по соседству с Газом Нила, — Сходите с Нилом. У меня голова последние три дня совсем не варит. Нил, прячась за возвышающейся впереди него спиной сокурсника, искусно рисует всякую чертовщину в своей тетради. Удивительно то, как этот абсолютно неподготовленный к жизни человек может быть настолько вдумчивым и быстро соображать, когда того требуют обстоятельства. «Легок как на помине», усмехается про себя Джон и подпирает рукой подбородок. В полдень телефон зазвонил – по ту сторону трубки послышался чуть огорченный, но бодрый женский голос. Звонили из рохэмптонской больницы, где последние пару лет с частой периодичностью появлялся мистер Брайан. Нельзя было верить Дэниелу – мужик совершенно точно не был сумасшедшим, но с той же уверенностью можно было заявить, что он был контуженным. Мама связалась с ним через его дочь – той было уже за пятьдесят, и она являлась единственным родственником, который поддерживал с ним контакт. Джону сразу представляются его морщинистые старческие руки в синяках от катетера, больше напоминающие решето, и исхудавшее посеревшее лицо, сливающееся с цветом постельного белья. Мистер Брайан последние двадцать лет выглядел, мягко говоря, неважно – на всем его теле словно отпечаталась чужая трагедия, которую он покорно принял за годы военной службы. Девушка сообщила, что последние пару дней самочувствие мистера Брайана ухудшается и он не сможет принять гостей. Джон кивает: он сдержанно отвечает «все в порядке» и «пусть он поправляется». — Мистер Брайан наказал мне передать вам телефонный номер, — женский голос не позволяет Джону увязнуть в мыслях окончательно, — Сказал, что вам может помочь в вашем… исследовании его хороший друг. Запишите, пожалуйста. Джонни ставит телефон на громкую связь и открывает заметки, записывая под диктовку номер названного «доброго друга». — Последние две цифры – семьдесят пять. Это номер мистера Райли, - Джон благодарит медсестру, как она внезапно его перебивает, — Чуть не забыла! Мистер Брайан попросил не звонить ему, а написать смс. Не знаю почему… Он сказал, что мистеру Райли не нравятся внезапные звонки. Джон мычит в трубку, коротко прощается и копирует номер, вбивая его в телефонную книжку. Пальцы застывают над экраном с открытой клавиатурой, и он подписывает «мистер Райли. Только СМС» и нажимает на только что созданный контакт. «Здравствуйте, мистер Райли, это Джон. Мистер Брайан сказал обратиться к Вам по поводу моего исследования. Напишите, когда Вам будет удобно пообщаться. Спасибо и хорошего Вам дня!» Сообщение доставлено адресату.