Может, попробуем?

- А вы, доктор, верны своим вредным привычкам. В прошлой жизни Валя влепил бы пацану подзатыльник. Ладно, не так чтобы прям влепил - огрызнулся в ответ, напомнил о субординации. Тогда ему еще было важно, кто и что о нем подумает. После смерти на такие мелочи размениваться не тянет. Валя кивает и снова прикладывается к фляжке. Кадык дергается под воротом водолазки. Игорь как-то неловко ерзает, задевает локтем. Когда Валя к нему поворачивается, видит, что пацан тянет к нему руку - просит флягу. Валя косится на открытую ладонь, зачем-то подмечая и аккуратные красивые ногти, и выразительные костяшки, и молча пожимает ее с каменным лицом. Игорь набычивается. Уголки припухлых губ подрагивают. - Выпить дайте. - А волшебному слову тебя мама с папой не научили? Мама с папой Игоря много чему, похоже, не научили. Со старшими разговаривать. Не в свои дела не лезть. Чужих жен не трогать. Дистанцию соблюдать, а то уселся плечом к плечу, как будто места мало. Вежливости от него Валя тоже вряд ли дождется. Но фляга почти полная, а много пить нельзя. Хрен с ним. Пусть глотнет. Валентин Сергеевич не то чтобы добрый, просто слишком усталый, чтобы быть злым из принципа. По глотку прямо из горлышка, влажного от разбавленного спирта и чужой слюны. И еще по глотку. Трещит костер. Сопит Хлопов. Из деревянной хибары - только вязкая тишина. Игорь снова ерзает, а Валя снова чувствует, что они сидят впритирку. - Тебе, может, хирургически извлечь? - Что? - Шило. Из жопы твоей. Валя утирает губы тыльной стороной ладони и пытается встать. Ноги ватные - отсидел. Валю пошатывает и встревоженный Хлопов тянется поддержать, но плечо Игоря оказывается ближе, чтобы опереться. - Вы куда? - спрашивает все такой же набыченный Игорь. - За инструментом. - Валентин Сергеич… - Корзухин, блин, мне отлить можно или нужно тебя обязательно уведомить? Хлопов тихонько откашливается. Игорь молчит. Наверное, отходить от всех в ночи, когда по заброшенному лагерю гуляет стратилат, не самая гениальная идея в жизни Валентина Носатова. Ему ведь даже не приспичило, терпимо. Просто… просто… Что “просто”, Валин нетрезвый разум сообразить не может. То ли душно там, то ли Игорь задолбал ерзать, то ли Валя поддался на великую обманку всех времен и народов: когда ничего не можешь, только ждать, всегда хочется хоть что-нибудь сделать. Валя даже не замечает, как машинально лезет в карман за пачкой, чиркает спичками. Стоит, покачиваясь на носках, и дымит в черное безразличное небо. А потом зажимает сигарету в зубах, и все-таки расстегивает ремень и брюки. Шелест палой хвои он скорее угадывает, чем слышит. А вот ветка хрустит уже явно. Валя одной рукой подтягивает вверх молнию, а другой уже выхватывает хлыст. - Это я, - несется из темноты. - Мать твою, Корзухин, - пыхтит Валя и янтарный огонек на конце сигареты мигает. - Я уже взрослый дяденька. В туалет могу без сопровождения ходить. Пальцы почему-то дрожат, когда он застегивает ремень. Испугался, что ли? Испугаешься тут, в лагере этом сраном. Особенно ночью. Особенно когда со спины прижимается чужое тяжелое тело. И совсем особенно, когда влажные губы тычутся в шею. Валя замирает. Хвост ремня так и болтается. - Корзухин? Ты чего творишь? Губы мусолят впадинку за ухом. Крепкие руки обнимают поперек груди. Валя все еще стоит, не шевелясь. Игорь легонько дергает его за рукав пальто, а потом еще раз, уже настойчивее. - Ну повернись, - бормочет он Вале в шею, а когда Валя поворачивается, тыкается носом в щеку. Валя едва успевает сплюнуть сигарету и наступить на окурок. - Корзухин, - севшим шепотом отзывается он. - Ну кто к пьяному человеку целоваться лезет? Это не то, что Валя должен сказать. В такой ситуации он должен удивиться, разозлиться, влепить отрезвляющую оплеуху, воззвать к совести и морали. Взывать к морали сложно, когда тебя неловко лапает двадцатилетний дурной лоб, а у тебя стоит как будто самому снова двадцать. - Валь, - сопит Корзухин. - Валь, потрогай? Попробуем? У Вали есть кое-какие медицинские объяснения происходящему, но сейчас решительно не до них. Игорь сам его трогает: оглаживает по плечам, по рукам, нашаривает ладонь и прижимает к своему паху поверх джинсов. - Валь, пожалуйста. Я еще тогда… в ту смену… Один раз было, - сбивчиво нашептывает Игорь. - Я потом не думал. А ты умер. Если мы… если я сейчас не попробую… Я больше никогда, понимаешь? Ну Валь… Игорь отчаянно трется пахом. Валя крепко сжимает губы. Господи, Корзухин, да что ж ты за человек такой, если не мудак? Все тебе вынь да положь, если захотел. Капельницы тебе продай, про директора расскажи, с вампирами на корабль пойди и там сдохни, а теперь еще и подрочить в ночном лесу завернуть? - Ты другой стал, - бормочет Игорь и продолжает прижимать Валину ладонь и тереться. - Ты такой… Валь, вот так… Непонятно, кому из них двоих будет больше стыдно. Чтобы это не оказался Игорь, Валя все-таки выкручивает руку и расстегивает на нем джинсы как раз вовремя, чтобы пацан не обляпал штаны, а потом стоит как дурак, отставив в сторону руку с растопыренными пальцами, которые холодит от быстро остывающего липкого, неприличного, пока Игорь вжимается лицом к нему в плечо и мелко трясется. - Валентин Сергеич? Игорь Саныч? Их отталкивает друг от друга как магниты, сошедшиеся северными полюсами. Валя успевает заметить, что лицо у Игоря враз становится перепуганным. Игорь прячет глаза. Все понятно с пациентом, думает Валя. Диагноз налицо. На лице. - Иди, пока Хлопов всех стратилатов сюда не зазвал. Игорь мнется, но кивает, все еще не глядя на Валю, и хрустит ветками прочь. Вале хочется удариться лбом о ближайшее дерево. Но пока что можно только снова расстегнуть брюки, а через пять минут вернуться к костру.