О любви не говорят

На белой пушистой поверхности оставались бороздки от пальцев – Евгения Ивановна зачерпывала со стального отлива снег. Затем она методично раскладывала его в многочисленные кашпо с растениями: «Талая водичка им полезна». Пока она занималась своим делом, бороздки исчезли полностью, словно и не было их – сама из любопытства глянула и убедилась. Услышала шум, краем глаза уловила оранжевые блики и посмотрела вниз – к их подъезду подползала с характерным моторным гулом снегоуборочная машина с мигалкой. «Ну хоть в этом году сподобились вовремя технику пригнать!» - проворчала про себя Ивановна. Мог бы случиться обычный для здешних мест проклятый снегодождь. Однако на Петербург падали пышные, всё-таки влажные, но аккуратные, перистые хлопья снега. Они словно спускались на парашютах, плавно и ответственно. И застилали дворовую территорию, газоны, тропинки и ограды, ровным белым нарядом, форменно-безупречным. Словно готовились новогодние декорации – пышная взбитая вата на сцене в предвверии школьного спектакля. А свет уже выставили – небо мерцало жемчужным маревом, которое прозаически характеризуют «световым загрязнением». Хотя Евгении Ивановне претило такое определение, думалось о белых ночах, пусть и зимних. А ведь как-то раз во время летних наметилась решающая точка, после которой Евгения стала Францевой, а не Гривиной. ...Тогда они задержались на прогулке допоздна, не уследили за временем, бежали во всю прыть, как школьники, но Благовещенский мост уже поднялся на треть, вот и пришлось ей заночевать в квартире на Васильевском острове. И Евгения была донельзя взволнована и смущена – хотя Иван всегда был очень нежен и почтителен, это раз, и хотя она тут ночевала бессчётные разы раньше, это два. Францев слишком часто был в рейсах или экспедициях, а ведь у него было двое детей: Эля, дочка покойной жены и подруги Евгении, и Соня, племянница, родители которой погибли в автокатастрофе. Евгения взяла своё крыло осиротевших девочек и присматривала за ними. У них с Иваном уже практически всё сложилось, нужен был всего лишь некий завершающий штрих. Им стало то, что поутру Женя и Ваня проснулись на раскладном диване в обнимку, хотя желали друг другу спокойной ночи на «пионерской» дистанции. В тот же день они подали заявление в ЗАГС, а ещё через день Францев отправился на станцию Маточкин Шар. Всё как по нотам... Евгения Ивановна отвлеклась от невольных воспоминаний: по ноге мазнул шелковистый бок, и оттуда же снизу донёсся громкий просительный мяв. - Вот уже голодающий Поволжья! Весь в хозяина, – проворчала Евгения Ивановна. – Ты ел час назад, иди отсюда! Если бы кот Феликс умел вздыхать, он бы так и сделал – затем он ещё повертелся на одном месте буквально пару мгновений и потащился из кухни вон. Просто он знал, что с хозяйкой любые мольбы и настырность попросту бесполезны – ещё схлопочешь. Из колонок раскрытого ноутбука, тем временем, звучали новости: - ...это аномальное для Петербурга количество осадков за неполные сутки, подобный рекорд был зафиксирован лишь в две тысячи первом году... «Интересно, как он там? Небось, в сугроб уже превратился», - пронеслось в голове у Евгении Ивановны. Дело в том, что Иван Иваныч на весь день ушёл из дома. А ушёл он, потому что у них с Евгенией Ивановной случилась размолвка. Это стало уже традицией во время серьёзных ссор. Евгения Ивановна не то, чтобы уж прямо орала, но голос повышала конкретно, а выражения использовала резкие и колкие. Устав обороняться, Иван Иваныч замолкал, смотрел на жену долгим взглядом и удалялся в кабинет. Самым частым возгласом госпожи Францевой было: «Я не договорила!» - но дверь уже оказывалась заперта. Мысленно плюнув, Евгения Ивановна шла на кухню и принималась за готовку: это успокаивало. Увлёкшись, она даже могла записать что-то для своего видеоблога, который радовал подписчиков весьма разнообразным контентом: и путешествия, далёкие и близкие, и книжные обзоры, и – вот, пожалуйста, кулинария. А когда Евгения Ивановна спохватывалась, то оказывалось, что мужа нет дома. Потому что уходил он всегда по-английски. И всё бы ничего, если б можно было до него дозвониться. Но Иваныч и так вечно забывал зарядить телефон, а тут ещё – как пить дать – нарочно его вырубал. И что ты будешь делать?.. К счастью, Евгения Ивановна примерно знала, что. Можно было дождаться дома: к ночи Иван Иваныч возвращался. Только несколько раз были исключения, что заставляли поволноваться. «Никогда больше так не делай», - говорила потом побледневшая Евгения Ивановна. «А ты мне больше таких вещей не говори», - серьёзно и спокойно отвечал Иван Иваныч. Был и второй вариант: можно было пуститься по пятам, потому что супруга знала все любимые места и маршруты Францева, где он искал успокоения. И если она его там встречала с призывом идти домой, то это было даже лучше – лицо Иваныча озарялось тёплой благодарной улыбкой, и примирение получалось гораздо более душевное. «Короче, любит он, чтоб за ним бегали, как за девчонкой», - про себя хмыкнула Евгения, придирчиво вертя ножи в руках и оценивая их остроту. Она удобно устроилась за столом и принялась их точить – это была такая медитация. Но всё равно некий червячок грыз изнутри. Евгения Ивановна отложила второй по счёту нож и пошла одеваться, точней, экипироваться: непромокаемые лыжные штаны, высокие сапоги – а как без этого в такую погоду? И тут кольнуло: она опять не видела, в чём ушёл из дому Иван Иваныч. Стаи снежных мотыльков в свете подъездного фонаря выглядели гипнотически, но Евгения Ивановна позволила себе полюбоваться ими всего несколько секунд и направилась со двора в сторону Большого проспекта. Прохожие месили снег, как лошади, и клубы белого пара вырывались изо ртов. Транспорт тоже буксовал. И Ивановна не являлась исключением. Но это не мешало раздумьям. Она вспоминала, из-за чего именно они с мужем повздорили. А причина была всё та же, старая, если не как мир, то как их брак – мягкотелость капитана Францева. И если в смысле физическом Евгения испытывала от этого лишь умиление и тёплые восторги, то в смысле духовном и моральном просто негодовала. На этот раз Иван Иваныч безропотно согласился выйти на работу во время каникул, тридцатого числа, чтобы принять пересдачи. Обычно с экзаменами старались расправиться до двадцать третьего декабря, а потом уходили на длительные каникулы, числа аж до двадцатого января. Это было радостью для курсантов, которым то и дело внушалось: уж будете служить на судне, не доведётся вам так погулять, используйте возможность! Но и преподаватели расслабиться имели и шанс, и право. А Иван Иваныч решил ими пренебречь. Евгения Ивановна испытывала нехорошее предчувствие, что надавил на него декан, Ростов-старший, а муженёк её просто перечить не смел. Ну, а кому, кроме Ивана Николаича, могла в голову прийти в голову эта дурацкая идея ставить пересдачи на тридцатое?! Естественно, чтоб статистику не портить – в новый год без долгов, ага, конечно же. - А почему не твой зам Крозенко? – спросила Ивановна. - Да помилуй, он ведёт совсем другой предмет, меня только пару раз заменял, - поморщился Иваныч. - Хорошо, почему не твой ненаглядный Фицко? - Ну... у него опыта мало в принятии экзаменов. - Нужно хоть когда-то набираться! Следовал тяжёлый вздох. - Ты тоже не вечный, Ваня! - Спасибо, - мрачно кивнул Францев. - Ладно, пардон. И всё равно – ты не мог отстоять себя?! - Но... я даже не особенно хотел отстаивать. - Да в смысле? – всплеснула руками Евгения Ивановна. Иван Иваныч принялся ей что-то бухтеть про немногочисленных курсантов с потока. И к каждому из них нужен был индивидуальный подход. Был Корней Хижняк, куратором группы которого являлся Крозенко. Способный юноша, у которого, однако, там и тут случались проколы, к которым тот относился то ли со стоическим спокойствием, то ли с пофигизмом. Хотелось верить в первое. Он уставился на Францева честными прозрачными глазами и заверил, что исправится – и притом имел вид не то раскаявшегося грешника, не то, прости Господи, этакого рыженького иисусика. Преданное выражение лица, аккуратная бородка, медные кудряшки... Хоть икону пиши. Хотя Крозенко называл его не иначе, как «чертила». Но Францев поддался этому грубому имиджевому гипнозу и разрешил ему пересдать, да не когда-то, а перед новым годом. Был ещё один из крозенковской команды, Савелий Озеров – вот же имена подобрались... Дюжий бородатый малый, про которого Родионыч говорил, что ему бы либо в армейку простую идти, либо в клубе вышибалой работать – и что он только во флот попёрся, да ещё в науку пытается?! Этот румяный курсант, похожий на племенного бычка, не хватал с неба звёзд, и это ещё мягко сказано – однако был очень старательным, настоящий служака. За одно это заработал некоторое уважение. И так сосредоточенно супил брови, так почтительно говорил басом. Тоже попросил пересдать. И тут Иван Иваныч также проявил сочувствие. Был ещё Денис Юнаков, невезучий малый – он подхватил как-то ковид, а тот обернулся осложнениями, то грипп, то ОРВИ, то парень задыхался без видимой причины. Так что незадачливому курсанту приходилось постоянно нагонять товарищей по учёбе, далеко не всегда успешно. Бедняга даже приуныл и уже сомневался, будет ли годен к службе во флоте, и очень этого боялся. Перед Францевым он прямо сник и лепетал, комкая в руках билет: - Иван Иваныч, простите... я вас разочаровал, наверное... Иван Иваныч поднял на него взгляд: - Денис, я могу вам одно сказать. В вашем состоянии я бы посоветовал академический отпуск. Но вам виднее. А вообще, приходите на пересдачу тридцатого числа, там уже решим, что с вами делать. Вам нужно серьёзнейшим образом заняться своим здоровьем... по возможности, - тактично прибавил он, зная, что не у всех достаточно денег. – Ваша жизнь и здоровье гораздо важнее вашей успеваемости. Помните это – договорились, да? Он коснулся плеча щуплого парнишки, и тот смущённо выскользнул за дверь. А за ним вошла курсантка с весьма своеобразным именем – Валерия Чекалова, да ещё и отчество у неё было Павловна. Это была рослая, крупная, кровь с молоком барышня. Одно время она устала отбиваться от шуток, а чего это её тянет во флот, а не в авиацию, но скоро нашлась и сказала, мол, главное, что я хочу попасть на полюс. Как ни странно, после этого подколки прекратились. Валерия была у Францева на хорошем счету, хотя у неё тоже успеваемость была порой не ахти – точнее, всплесками, то так, то сяк. Аспирант Ивин то и дело кидал намёки, что она «ведёт беспутный образ жизни», потому всё и неладно - но от Ивина вообще нельзя было добиться никакой конкретики, а Чекалова являлась на занятия во вполне пристойном виде, собранная, только очень уж уставшая. Однако последние её работы были откровенно слабы, будто она предпочитала уделять внимание другим вопросам – и кто его знает, связанным с выживанием в северной столице или с сомнительными развлечениями? Францев, не желая того сам, ожесточился – был конец дня, у него неприятно скакнуло давление – и проронил: - Валерия Павловна... – Почему-то он обращался к этой курсантке постоянно по имени-отчеству. – Мне кажется, настал перед новым годом момент определиться. Вы демонстрируете замечательные способности, но... Но, - красноречиво развёл он руками. – Может, арктические исследования – это не то, что вас в первую очередь интересует? Курсантка ответила мрачным взглядом и... вдруг принялась срывать с себя униформу. - Валерия, вы что! – запротестовал Францев, не готовый к такому повороту. – Я не любитель стриптиза, и вам это не помо... – Он аж осёкся и закашлялся. ...Иваныч помнил тот злосчастный случай, когда у него на даче гостили исследователи-натуралисты Игорь Хорошаев и Саамай Ойунская. И кто б мог подумать, что Саамай привыкла в здешних широтах дома ходить нагишом? А Иваныч-то по рассеянности забыл, что в этой комнате разместил гостей, и, задумавшись, не постучался, жаждая только взять нужную книгу с полки – и увидел якутскую девушку во всей первозданной красе. Они потом очень долго извинялись друг перед другом за эту неловкость, а во время конференции Иваныч ходил как пыльным мешком пристукнутый. Но курсант Чекалова лишь высоко засучила рукав блузки и чуть сдавленным, но решительным голосом произнесла: - Если не это, то что докажет? На её плече красовался искусно выполненный портрет Роберта Фалькона Скотта в мундире, а на фоне виднелись айсберги и судно «Терра Нова». Сказать, что Иван Иваныч был впечатлён – это ничего не сказать. И он тихо, размеренно проговорил: - Я, конечно, человек консервативный. Старой школы. И отношение к подобным художествам у меня тоже неоднозначное. Но я надеюсь, что вы нанесли образы на тело, вот чтоб они прям въелись в кожу, не просто так. – Он снова кашлянул. – В общем, Валерия Павловна, ждём вас на пересдаче. ...Все эти подробности и околичности Иван Иваныч не стал излагать Евгении Ивановне, обойдясь лишь кратким комментарием и нерешительно подытожил: - Ну, Женик, всё-таки жалко их... Евгения Ивановна упёрла руку в бок, другой рукой опершись на стул, и начала пока негромко: - Ах вот как. Значит, их тебе жалко, а себя нет. Даже не возражай! Знаю я, как ты вечно храбришься, а потом таблетки горстями глотаешь! - Да что ты преувеличиваешь! Это ж не экспедиция на остров Врангеля, а всего лишь каких-то паршивых две пары! – возмутился Иваныч. - А это не всё, - парировала супруга. – Самое противное в этой ситуации – отсутствие у тебя самоуважения. Тебе сказали – и ты, задрав штаны, бежишь за комсомолом! - Я повторяю, я сам же решил... - Ротик прикрой, Ванюш, - угрожающим тоном произнесла Евгения, - я не окончила. Главное – это отсутствие уважения ко мне. И к данному слову. А вот это уже было серьёзно. Иван Иваныч похолодел. Он и думать забыл, что они с Евгенией Ивановной договорились пойти на выставку, а потом в кафе – вернее, спутал дни. Но эти частности уже были не важны пред лицом того, что Евгения Ивановна была обижена – либо притворялась таковой в личном плане, чтобы перевести стрелки со своего недовольства линией поведения Ивана Иваныча в плане академическом. Он пытался защищаться: - Ну, Жень, прости уж меня, дурака старого – совсем с этой сессией заморочился. Но выставка, она ж никуда не убежит. Почему не пойти двадцать девятого? – пожал плечами Францев. Но тут же заметил, как ноздри у супруги раздуваются, а губы невольно поджимаются. – Неужели тебе так принципиально именно тридцатое число? Евгения Ивановна шумно, порывисто вздохнула, сорвалась с места так, что стул чуть покачнулся и стукнул по полу, и сделала несколько шагов, чтоб глядеть мужу прямо в лицо. - Мне принципиально не число, - отрезала она. – Мне принципиально твоё достоинство. Я хочу быть женой капитана, а не рохли. А ты позволяешь вытирать о себя ноги! А знаешь, что лучше всего подходит для такого вытирания? Тряпка! Францев моргнул и молча отшатнулся, будто в лицо ему действительно смачно прилетело мокрой, грязной половой тряпкой. Он пару секунд стоял и, что называется, обтекал. Затем проговорил бесцветным тоном: - Ну... как скажешь. Но я уже дал согласие и всем всё назначил. Перенести не могу. И, ссутулившись, поплёлся в кабинет. Пару мгновений Евгения Ивановна наблюдала его широкую спину, скрестив руки на груди, а потом развернулась и удалилась. Она, скорей, теоретически допускала, что могла быть не права и спокойно занялась своими делами – просмотром документальных фильмов, написанием очерка о недавней поездке в Карелию, подбором музыки для видео, уходом за цветами. Она вообще всегда была весьма самодостаточной особой. И потому далеко не сразу обнаружила, что Иваныч по-тихому слинял, но и тогда не слишком обеспокоилась. Когда повалил снег, тоже. Наоборот, решила, что непогода загонит непутёвого муженька домой. Но ожидания не оправдались. Проходил час за часом, сантиметр за сантиметром рос снежный покров, а Иваныч всё не являлся. Было уже поздно, и Евгения забеспокоилась. Сейчас она с трудом пробиралась по Большому проспекту, то и дело оглядываясь. Иногда садилась в какой-то трамвай или автобус, проезжала пару остановок и сходила – и снова брела, надеясь в толпе увидеть супруга: и фигура, и лицо у него были очень уж характерные, ни с кем не спутаешь. А ещё, как бы Иваныч ни шлялся по городу днём, затем он приезжал на родную Ваську. Да, это была своеобразная игра, а внутри у Евгении Ивановны будто был встроен радиолокатор – так что, удивительно, но ей удавалось перехватывать Ивана Иваныча. И это несмотря на извечно выключенный или севший телефон. Вот только сегодня локатор барахлил, и приходилось прочёсывать одно за другим знаковые места. Бульвар на пятнадцатой линии. Шкиперский сад. Опочинский сад. Севкабель. Академия – ну раз уж ему было там мёдом намазано и иногда он туда ездил и в выходные – но ангелочки на краснокирпичном фасаде молчали, разве что плечами не могли пожать. Ледокол «Красин» - хотя это было, скорее, любимым местом Крозенко. Одно, другое, третье кафе из числа тех, где он любил бывать. Набережная напротив Адмиралтейских верфей, где краны вздымали на фоне желтоватого неба геометрические гусиные головы. Церковь Успения Пресвятой Богородицы. Благовещенский мост. Евгения Ивановна уже устала продираться через сугробы и порядком заволновалась. А из трубки доносилось до зубовного скрежета знакомое: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Нашёлся пресловутый абонент на скамейке Румянцевского сада. Он сидел, уставившись даже не в одну точку, а будто во всё пространство сразу – и думал Бог весть о чём. Снежинки густо вальсировали и приземлялись на старомодную пыжиковую шапку, которую Иваныч наотрез отказывался выкинуть, и на куртку с меховым же воротником. Они лежали так густо, что Ивановна не так уж ошиблась, мысля о сугробе. Она подошла, чувствуя почему-то робость, и вполголоса спросила: - И не холодно тебе? Иван Иваныч будто опомнился от какого-то полусна и глянул на неё снизу вверх, но ничего не сказал. Несколько мгновений длилось молчание, и Евгения Ивановна проговорила: - Вань, прости. Я хватила лишку. Я была очень неправа. «Ты волен распоряжаться своим временем и силами, как хочешь, выстраивать рабочие и учебные отношения, как хочешь, а выставка и вправду никуда не убежит, а я слишком уж хочу причесать тебя под свою гребёнку, видеть тебя этаким Жуковым или Колчаком, но ты – это ты, и...» Разумеется, Францева ничего этого не промолвила. Она подошла и, осторожно протянув руку, начала сметать налипший снег с его куртки. Иваныч реагировал безропотно и несколько непонятно, оставаясь неподвижным. Но не возражал. И лицо его в тёмных сумерках расцветало и светлело. Вдруг Евгения Ивановна сняла перчатки и аккуратно обхватила его лицо пальцами. Он вскинул брови, но остался так же молчалив. А Евгения, невольно, от стеснения примешав ворчливые нотки, воскликнула: - Роза ты моя канадская! Пошли уже домой, а? Иван Иваныч расплылся в улыбке и встал со скамейки, отряхивая полы длинной куртки. На самом деле не таким уж он выглядел отрешённым, постфактум подумалось Евгении Ивановне – он смирно сидел, будто в ожидании, что его найдут и отведут домой за ручку. И она действительно взяла его за руку – обнажённую и прохладную: перчатки почему-то были засунуты в карман. Краем глаза Евгения Ивановна заметила стоящий на скамье пакет, а там – судя по очертаниям – что-то квадратное, верней, кубическое. Некая коробка. - А это ещё что? – осведомилась она. - Дома узнаешь, - буркнул Иваныч со смесью лёгкой досады и странной теплоты. Путь до своего жилища в старом сталинском доме они проделали молча. Но в этом не ощущалось неловкости – говорить словно и не нужно было ничего. Только держаться за руки и иногда опираться друг на друга, когда надо было преодолеть особенно коварный сугроб посреди тротуара. Наконец, они ввалились в прихожую и, отдыхиваясь, начали чистить и развешивать верхнюю одежду. Нынешний вечер казался нелепым, но в чём-то и забавным, и романтическим. А коробка в пакете так и стояла на комоде. - Ну, и что же там? - Погоди... Шелест, шуршание, и вот Иван Иваныч бережно держал в руках небольшой радиоприёмник. Евгения Ивановна лишь удивлённо вскинула брови и покачала головой. Приёмник был новый, но сделанный под старину. Коричневый корпус с разводами на манер карельской берёзы, закруглённые углы. Да и решёточка динамика, и ручки настройки не нагло-хромовые, а приглушённые тёплыми тонами – как что-то ностальгическое и с намёком на благородство. Одним словом, выглядел приёмник «богато». - Ого. Э... прости за нескромность, но сколько такое чудо нынче стоит? – нерешительно осведомилась Евгения Ивановна, боясь задеть таким низким вопросом, но не в силах сдержать свою цепкую практическую натуру. - Не так уж и дорого, - усмехнулся Иван Иваныч совсем беззлобно, даже польщённо – он понял, что жену впечатлил дизайн. - Всего две тысчонки. - Ну, нормально, - негромко проронила та. И несколько мгновений помялась, прежде чем спрашивать дальше. Она уже привыкла, что у Францева есть свои пунктики. Во-первых, иногда – не так, как гонорливый фанфарон Ростов-старший, а именно иногда – он склонялся в пользу «чего-то этакого»: взять билеты в Мариинский театр, пригласить семью в дорогой ресторан, поставить на стол такую посуду, что раньше у многих лишь пылилась в серванте годами, принести домой или пышный букет или экзотическое растение в горшочке. И купить иногда интересную и красивую штуку, без которой можно бы и обойтись – но сын завмага из глухих Сольцов, недоедающий и вечно битый в многодетной семье, теперь исходил из простого принципа: «Могу себе позволить». Точно так же, увы, но самый расцвет жизни капитана Францева пришёлся на лихие девяностые, когда ни ледокольный флот, ни научные исследования никому особо не были нужны – выжили только благодаря деловой хватке Евгении и её кружку английского языка и переводам – до сих пор их вспоминали в Петербурге и жалели, что Францева учеников не берёт, а ушла в блоггерство, с которого тоже имела не сказочную, но весомую копеечку. То же можно было нынче сказать о зарплате и пенсии Ивана Иваныча, вот потому он, наверное, и приговаривал, мол, на пенсии жизнь только начинается. И вот он приволок в дом псевдо-винтажное радио. - Вань, но зачем он нам в принципе? – осторожно переспросила Евгения Ивановна. - У нас есть интернет, да и провайдер неплохой, так что ничего не барахлит. Мы можем послушать любую станцию в любое время на компе, - покосилась она на всё так же раскрытый, но тёмный ноутбук. - А затем, - терпеливо отозвался Иваныч, - что такие вещи покупаются не для «пользы», а для души. Ну, и хотя бы для украшения интерьера. Тут он посмотрел в сторону комода, где были любовно расставлены стильные безделушки, но довольно большое пространство пустовало, и Евгения Ивановна никак не могла придумать, чем бы его заполнить – всё было не то и не так. А Иван Иваныч водрузил туда радиоприёмник, и – о чудо! – композиция была завершена. И новая вещь чудесно вписывалась в обстановку квартиры Францевых с налётом ретро. - А вот тем более, представь: что, если бы мы жили в конце сороковых?.. – продолжал Иваныч. Ивановна поколебалась, но не выдержала и проронила: - Честно говоря, плоховато бы мы жили. Иван Иваныч не обиделся и негромко засмеялся. Да, его супруга никак не могла отделаться от критического мышления и вспомнила то, что знала о послевоенных годах. Но он не обиделся. - Ладно, Жень. Я вообразил какие-то альтернативные сороковые в вакууме. Но даже когда было туго, люди находили радость в каких-то таких вещах... – Он задумался, подбирая слова. – Вот нынешнее время мне не совсем нравится – всё на бегу, на ходу. Куда-то спешим, психуем из-за лишней минуты или часа. Всё стараемся делать одновременно, два-три процесса уместить в один. А раньше ведь даже послушать музыку или новости – это был зачастую ритуал. Люди садились и – нарочно слушали. Евгения Ивановна понимала, о чём он. У Францева был собственный ритм жизни, частенько не совпадающий с общепринятым; сначала Иваныч расстраивался и пытался подделаться под других, потом, с годами, начал показывать его преимущества. - Вообще-то, я хотел подарить его тебе на новый год, - улыбнулся Иван Иваныч, глядя на жену. – Но раз такое дело – предлагаю просто испытать прямо сейчас. Он ловит просто кучу станций, мне всё в магазине показали, сейчас! – воодушевлённо сказал он и кинулся возиться с приёмником. - Что хочешь поставить? - Естественно, «Радио Джаз». - Хм. А ты помнишь частоту? - Конечно. Вопрос был формальный: если уж ему что-то субъективно было надо, Иваныч всё на свете помнил. - И?.. - Пошли присядем. Из динамика полился сладчайший лирический голос Фрэнка Синатры, поющего о лунной реке. Иван Иваныч мягко подхватил супругу под локоть, и вот они уже сидели на диване рядышком. Ему было приятно даже через толстый свитер ощущать мягкость, теплоту и сосредоточенное дыхание той, которой он отдал жизнь. А ей нравилось ощущать рядом уютную массивность своего Вани. Которого она величала то царевичем, то дурачком – по ситуации, а противоречия в этом не было ровно никакого: разве редкость, что царевичи порой умом не блещут? Но нет, к Ване она относилась иначе. Он был... просто своеобразный. А за мягкость – которая сейчас ощущалась физически – она его и полюбила. И шли бы тундрой знаменитые лингвисты, медики и бизнесмены – эта страница жизни до брака с Иваном казалась теперь ей какой-то блёклой и искусственной. Тем временем, заиграла классическая песня, как нельзя подходящая и к поре, и к погоде. - Это ведь исполнение Дина Мартина? – полувопросительно произнесла Евгения Ивановна. - Конечно. Мне оно больше всего нравится, кстати говоря. - Больше, чем у Синатры? - Ага. Но я и понимаю, Синатра ведь только что был, они бы и не поставили. Они понимающе усмехнулись и прижались друг к другу теснее. А из динамика неслось: Oh, the weather outside is frightful But the fire is so delightful And since we've no place to go Let it snow! Let it snow! Let it snow! Евгения Ивановна взяла мужа за руку и принялась гладить подушечкой большого пальца – каждую косточку кисти, и костяшки, и фаланги. Руки у Ивана Иваныча были красивые. С возрастом стали потолще, но не теряли изящества длинных пропорций. А овальные ногти были всегда так аккуратны и гладки, словно он их полировал нарочно. Порой Евгении нравилось смотреть, как муж то возится с бумагами, то заваривает чай, все движения были степенны и эстетичны. Тем временем, зазвучала следующая песня. - О, Элвис! - Ну, конечно. Согласись, приятнее его слушать вот из такой штуки, а, Женик? I'll have a blue Christmas without you I'll be so blue just thinking about you Decorations of red on a green Christmas tree Won't be the same, dear, if you're not here with me... Она перевернула его руку ладонью вверх и начала водить ногтем круговыми движениями – и Иваныч зажмурился и усмехнулся: совсем не подходящая под музыку русская потешка: «Сорока-ворона кашку варила, деток кормила, этому дала, и этому дала, а этому не дала». Вообще, его не заботила нелепость ситуации – это было как раз то, чего он не добрал в детстве от вечно усталой матушки, а сейчас это ощущалось трогательно и забавно, как Женечка водит по его руке, сжимает и шутливо дёргает за кончики пальцев. Да уж, «старое – что малое»... и «на пенсии жизнь начинается...» Ему очень не хотелось чрезмерно рефлексировать, он просто откинул голову на спинку дивана и прислушивался к прикосновениям любимой. Следующая песня, выбранная на радиостанции для разнообразия, оказалась не такой уж миленькой, а напоминающей о том, что произошло утром. You're mean to me Why must you be mean to me? Gee, honey, it seems to me You love to see me cryin' I don't know why... Иваныч всё так же замирал в будто бы расслабленной позе, но Ивановна заметила, что он напрягся и застыл. You treat me coldly Each day in the year You always scold me Whenever somebody is near Dear, it must be Great fun to be mean to me You shouldn't, for can't you see What you mean to me? Конечно, она не была холодна с ним. Наверное, слишком много жара было в том, чтобы наставить его – вроде бы – на путь истинный. А стоило ли оно того? С учётом того, что вся карьера Ивана Иваныча, все научные достижения посвящались ей, Евгении Ивановне – а уж как он шёл к успеху, как вёл себя с людьми... Он продвигался медленно, но верно, как ледокол в паке. А насколько важно было соблюдение стиля, который ею считался «крутым»? «Окстись, боярыня». Евгения понимала, что часто слишком сильно давит на своего любимого в погоне за неизвестно чем. За какими-то условными «лайками» и «плюсиками в карму», которые, может, и не окупятся... но нанесут удар по равновесию – душевному, а вслед и телесному. Из-за чего её дорогой Ваня так часто болел? Тут не спишешь просто на возраст. Может, из-за её прихотей и сопутствующего стресса? Евгения Ивановна приуныла и вздохнула, выпустив руку мужа из своей. Но тот сказал: - Как насчёт разнообразия? Джаз – это классно, но я хотел бы настроить другую станцию. «Ретро-FM», - заговорщицки подмигнул он, - хочу там найти наши песни, которые вот... ну, знаковые! - Давай, - с облегчением отозвалась Евгения Ивановна. Иван Иваныч тяжело поднялся с дивана и побрёл к радиоприёмнику, явно нехотя, не желая нарушать уюта того, как они угнездились. Он долго возился с настройками, но вдруг встрепенулся: - О! Самое оно! Речитатив зазвучал не с самого начала, но был до боли знакомым: ...целый день идет снег, Он падает, тихо кружась. Да, это нынешняя погода. ...Ты помнишь, тогда тоже все было засыпано снегом? Что-то встрепенулось в груди Евгении, хотя она помнила, что во время их знакового свидания, скорее, тополиный пух кружился – там, где тополя ещё не срубили. И была так приятна вечерняя прохлада после дневной жары. ...Это был снег нашей встречи. Разумеется, не первой. Она была знакома с Францевым в качестве подруги покойной Элеоноры. ...Он лежал перед нами белый-белый, как чистый лист бумаги, И мне казалось, что мы напишем на этом листе повесть нашей любви. А это была правда. Уже не стоило мучительно раздумывать, насколько нравственным был их союз. Ваня был так одинок и несчастен. А Женя хотела утешить его и поддержать. На глаза невольно навернулись слёзы, и Евгения Ивановна была этому рада – как будто проверка, не до конца ли она превратилась в «железную леди» в худшем смысле. Не до конца. Такого снегопада, такого снегопада Давно не помнят здешние места. А снег не знал и падал, А снег не знал и падал... Земля была прекрасна, прекрасна и чиста. Иван Иваныч поймал теперь её руку. Аккуратная ручка с широкой ладошкой и недлинными, но изящными пальцами, с гладкой кожей, которую ещё не побили гречишные возрастные пятнышки, как у него. А если б они и были, то какая разница? Он целовал бы её так же нежно, как сейчас. - Ой, Вань... - Да что? Тебе не нравится? - Мне слишком нравится. Иван Иваныч склонился над её рукой и припадал, как юноша. Раскинутся просторы, Раскинутся просторы До самой дальней утренней звезды. И верю я что скоро, И верю я что скоро По снегу доберутся ко мне твои следы. - Ну, что ты... - Тихо, Женичка. Не мешай мне тебя любить. Ты ещё устала, пока искала там меня по Ваське. А вообще, я хочу тебе ножки помять. - Ты серьёзно? Вот коварный тип гражданской наружности! Это я тебе помять хотела. - Вот это мы соперники. - Дай Бог всем так соперничать. - Тогда по очереди. - Нет, очередь тут не к месту. Сначала один расслабится, а потом ему же напрягаться? Нетушки. Евгения Ивановна уселась на пушистый белый ковёр, поудобнее расположившись, и стянула с мужниных ног тёплые серые носки. Затем полезла в сумочку, которая стояла рядом с диваном, достала влажные салфетки и протёрла его ноги, а затем принялась массировать их – продолговатые крепкие ступни с вольготно расположенными веером пальцами. - Ох, Женя... - Смотри, Ванечка, не засни тут, - проворчала она. – А то и чаёчку не попьёшь, и я до твоей спинки не доберусь. - Ого, а ты планировала? - Конечно! Когда спать пойдём. А снег лежит, как и тогда белый-белый, как чистый лист бумаги. И я хочу, чтобы мы вновь брели по огромному городу вдвоём, И чтобы этот волшебный снег не стал бы снегом нашей разлуки. Евгения Ивановна сходила за чистыми сухими носками и надела их на ноги Ивана Иваныча. Тем временем, заиграла другая красивая мелодия. Он блаженно потянулся и пробормотал: - Спасибо тебе, Женик, хорошая моя. Ты когда даже психуешь, всё понимаешь. А сейчас я бы хотел пригласить тебя потанцевать, но... честно скажу, мне лень. - А мне тоже лень! – засмеялась Евгения Ивановна, и плюхнулась на диван рядом с ним, и прижалась к его тёплому боку. - Тогда так посидим. И они надолго застыли в обнимку.