Ты мой секрет

Арсений заходит в гримерку: его пальцы треплют волосы, по привычке пытаясь уложить слегка вьющиеся локоны. Руки, словно окоченели от мороза. Они так неуверенно и странно скользят меж черных прядей, что нарочито размеренный шаг на их фоне чудится жалкой попыткой скрыть кипящее напряжение. — Антон, если я не понял, то объясни, пожалуйста, — всматриваясь в мелькающее отражение высокой фигуры, выдавливает он. Шастун опускается на небольшой диванчик возле ряда белых тумб с зеркалами. Несколько приглушенных плафонов и длинная лампа на стене отбрасывают светлые пятна на их напряженные лица. Арсений старается не выдавать ярких эмоций, потому и смотрит внимательно — выжидает ответ. — А что-то случилось? — Антон устало трет замученные глаза, а после выдыхает громко. Попов лишь поджимает губы: внутри все горит высокими языками, что разъедают органы и кипятят кровь. Ему невыносимо жарко от собственных чувств. Он резко поворачивается к Антону, цепкий взгляд вгрызается в непонимание зелени. — Это абсурдно звучит, но, поверь мне, я не мог не заметить этого холода на сцене, — спокойно проговаривает Арсений, еле сдерживая поток грязных слов. — Боже мой, ты будто прятался от меня! Последняя фраза летит быстро, тут же запечатываясь как умозаключение. — Ну конечно! — Попов вскидывает руки и облегченно вздыхает. Эта иллюзия легкости — простой рефлекс организма, не более. Груз осознания давит на нервы только сильнее. — Конечно, тут Ирина! Как ты сказал? Куаехнюыцэва? Ты даже свою фамилию ей не дал, а строил… — Что строил? Арс, блять, дом? — обрывает Шастун, сводя брови к переносице.- О чем ты говоришь вообще? Сцена и жизнь разные понятия. — Рад, что ты это запомнил, только в твоей памяти вроде как пройденный этап выступает в самой красе, — словно пренебрежительное наставление, выплевывает Арсений. — Еще мучает? Может, еще и чувства остались? — Нет, но она… — Буквы теряются, как только Попов подлетает к Антону, хватает того за футболку и впивается в губы. Хаотичные прикосновения нежной кожи заставляют дыхание содрогнутся. Арсений не понимает, что жаждет получить от поцелуя. Он снова и снова кусает пухлые губы, прижимаясь ближе. Попов хочет передать всё возмущение и ярость чрез призму откровений, хочет что-то доказать. Желание, будто молоточком, стучит по макушке, не давая возможности отречься. Арсений дышит загнанно в до безумия любимые губы, смотрит тяжело на Шастуна. — Без «но», Антон, — шепчет Попов, а его теплые ладони аккуратно ложатся на бедра. — Или она лучше меня? Он стреляет глазами, связывает горло одним своим взглядом. Шастун сглатывает под этим гнетом и мотает головой. — Нет, Арс, просто… — Просто? Что просто? — Арсений опускается на колени, наблюдая за растерянным Антоном. — Просто она нам ни к чему? Ты так хотел сказать, мой дорогой? — Я хотел сказать, что твоя ревность необоснова… — предложение прерывается тихим шипеньем, когда Попов сжимает член сквозь вельветовые штаны. — Я хотел сказать, что упоминать больное прошлое не стоит, — хватаясь за пуговицу ненужной ему сейчас одежды, он высвобождает её из петельки и тянет ткань вниз. — А лучше показать, что ты не потерял, а обрел кого-то нового в тысячи раз лучше. Арсений осторожно гладит оголенные бедра, расщепляя нежность в каждом жесте. — Направляй меня как хочешь именно ты, — доверительно шепчет Попов, вглядываясь в зелень глаз. Шастун коротко кивает и кладет руку на взлохмаченные волосы, проводя ласково по затылку. Арсений видит, что Антон сейчас неоднозначен, понимает, что тема ещё колется острыми иглами, а его любовь струится через эти непробиваемые преграды, поэтому жажда поставить свою своеобразную точку в этом моменте растет каждую секунду. Он прижимается к члену, вдыхает глубоко и носом чертит линии, прикрыв веки. Попов чувствует тепло, чувствует как родные ладони сжимают его волосы, чувствует горячую любовь, что смешалась с раздражением. Арсений простит Антону всё, даже если мозг будет твердить обратное. То, как трепещет его сердце от движений любимого человека, нельзя променять и забыть, нельзя потерять по собственной глупости. Скользнув языком по ткани трусов, он выудил судорожный вздох сверху. Мокрое пятно расползается так же неспешно, как и осознание того, что шуметь опасно. Стены наверняка передадут всю красоту высоких стонов, но это награда Арсения — она предназначена только для него. — Антон, только чуть тише, хорошо? — предупреждает Попов, поддевая тугую резинку трусов. Шастун проглатывает неуверенное «угу» и смотрит на руку, что крепко держит член. Арсений медленно вбирает головку в рот, посасывает, выпуская слюну. Она стекает вязкими каплями по всей длине, обрисовывает венки и отзывается приятным ощущением влаги. Антон прижимает ладонь к губам, в попытках заглушить стон. Попов слизывает блестящие нити, уделяя внимание миллиметрам чувствительной кожи. Язык ведет мокрую дорожку дальше, останавливается возле красной головки, дразняще проходясь по уретре. Чтобы создать контраст и, наконец, доказать желаемое, Арсений быстро насаживается на половину длины. Шастун слега вздрагивает, сминая угольные пряди. Еле уловимое мычание растворяется в тишине комнаты. Попов машет головой, призывая к действию. Антон убирает влажную ладонь от рта, подставляя запястье, кожу на котором он сразу же прикусывает. Надавив на податливую макушку, он толкается вперед, в самое горло. Стенки обволакивают своим жаром и липкостью слюны. Рассудок ведет от такой покорности. Антон вскидывает бедра и повторяет это движение снова и снова. Следы от зубов на запястьях заливаются ярко-алым оттенком. Эта саднящая боль лишь добавляет ощущений, путая мысли. В уголках глаз выступают искры слез, но Арсений продолжает принимать, стараясь расслабить горло. Он хочет отдать себя полностью, чтобы показать, что его безграничная любовь не сравнится ни с чем. Антон осторожно тянет голову Попова вверх и шепчет хрипло: — Оближи. Арсений выполняет просьбу: лижет каждую венку, обводит кожу и головку, слегка надавливая. Он, без сомнений, знает как любит Антон, все его чувствительные точки давно известны и, будто строки стихотворений, заучены. Попов не стесняясь пользуется этим, выполняя приказы и задействуя собственный опыт. Редкие стоны срываются с розовых губ, растекаясь сладостью по гримерке. Шастун возвращает руку на затылок, снова насаживая на член. Он уже на грани, разум крутит водоворот удовольствия. Хлюпающие звуки сливаются с короткими стонами, наполняя комнату особенной мелодией. Арсений сам опускается на всю длину, полностью расслабляясь. Повторяет это потрясающее движение несколько раз, взрывая рассудок Антона. Высокий стон отлетает от тонких стен, а соленый привкус медленно растекается во рту. Арсений слизывает последние белесые капли, неспешно двигая рукой. Шастун ласково очерчивает линию его скулы, тянет к себе и целует нежно, словно хрупкими лепестками касается блеклых губ. — Не будет никого кроме нас. Слышишь? Арс, я постараюсь. Ради твоей любви постараюсь, — будто скованный бредом, проговаривает Антон. — Я, — сипло шепчет Арсений, — я тебя люблю.