О спорах, затворничестве и вере

      –... Я вот считаю, что отношения его не исправят.       – А я считаю, что исправят. Любовь творит чудеса, ты знал?       – Она творит чудеса. Вот только наш Доктор не верит в них, – парень заправил прядь рыжих волос за ухо, прикрывая глаза. – Да и ты не забывайся. Неужели начитался лёгких романов?       – Если он в них не верит, это не значит, что их не существует, верно? – лукаво улыбнулся мужчина, откидывая чёрные волосы с плеча на спину.       – Я просто хочу сказать, что с таким нелюдимым, как он, эти чудеса не произойдут, понимаешь? Только взгляни на его фото, которое я сделал недавно!       Панталоне оценивающим взглядом осмотрел фотографию и того, кто на ней запечатлён.       Бледно-голубые волосы, бледная, даже белая, фарфоровая кожа, острые и резкие черты лица, алые глаза, угрожающе глядящие исподлобья, чёрные синяки под этими самыми глазами, лёгкая щетина, шрамы, обычно скрытые под маской.       А главное – взгляд, полный нелюдимости, безумия и даже какого-то страха от встречи с человеком.       – М-да... Наш Доктор уже совсем перестал походить на человека. Помню, когда он ещё был... Немного иным, – хитрая, насмешливая улыбка не спадала с лиц обоих мужчин. Казалось, что они оба сейчас рассмеются.       На фотографии был их общий знакомый, который ни в какую не хотел выходить из своей излюбленной лаборатории, везде и всюду ссылая своих клонов, что вели себя безобразно. Однако на любые жалобы на Сегменты Дотторе постоянно говорил что-то из разряда "сами справитесь", "ваши проблемы", "они уже не дети, чтобы за ними следить" и тому подобные отмазки от ответственности за созданных созданий.       – Быть честным, то я уже совсем забыл, как он выглядел раньше... – тяжело вздохнув, Тарталья откинулся на спинку стула. – Ему бы развеяться хоть немного...       Тарталья. Тот, кто пострадал от этих проклятых клонов чуть меньше остальных только благодаря тому, что смог найти общий язык с некоторыми сегментами.       – А знаешь, Тарталья... – начал Панталоне. – Вернёмся к изначальной теме нашего диалога, – Панталоне расправил плечи и выпрямился в спине. В глазах Чайльда зажёгся огонёк азарта, заставивший его чуть наклониться вперёд. – Спорим, что я смогу его исправить?       От такого заявления Аякс подпрыгнул на месте, а его улыбка, как казалось, стала ещё шире.       – А спорим! – рассмеялся парень, ища по сторонам кого-то кто сможет разбить их рукопожатие. – Пульчинелла, помоги-ка! – подозвал старика Тарталья. – Каков выигрыш? – Пятьсот тысяч моры и спокойствие.

***

      В лаборатории царил всё тот же холод, каким его запомнил Панталоне.       Жжужание каких-то машин, беспорядок на огромном столе, кучи каких-то блестящих инструментов, сидящих вокруг клонов, а главное – обладатель этой лаборатории, что сидел за столом. Его обнаружить было несложно – два клона, самые серьёзные и ответственные, стоявшие рядом, полностью выдавали среди копий неповторимого Оригинала.       А ещё здесь, на удивление Панталоне, очень светло.       – Добрый день, Доктор, – поступь Регратора легка и изящна, бесшумна. Именно поэтому Дотторе вздрогнул, как от удара электричеством, услышав чужой, не собственный, голос в этом безлюдном месте.       – Зачем пожаловал? – сухо произнёс Доктор, отрываясь от работы и сурово, безжизненно, с желанием, чтобы непрошенный гость скорее ушёл, глядел на Панталоне, что осматривался по сторонам.       – С нашей с тобой последней встречи здесь практически ничего не изменилось. Разве что стало чуть-чуть грязнее. Я начинаю сомневаться в твоём психическом здоровье, – беззаботно сказал Регратор. – Точнее об его остатках.       – Спасибо за замечание, – уже более раздражённо ответил Дотторе, сжимая руки в кулаки. – А ближе к цели визита.       – Ох, старый добрый Доктор. Наконец-то узнаю тебя, – усмехнулся Регратор и, видя как начинает злиться мужчина, начал рассказывать о цели посещения. – Я хочу вернуть нашего старого Доктора, который был столь эмоционален и даже в какой-то степени жизнерадостным. А ещё хочу предложить Вам прогулку по улочкам Снежной, сударь, – лукаво улыбнулся он, подходя чуть ближе к Дотторе и кладя руку ему на плечо, слегка сжимая его.       Было заметно, как недоумевает первые секунды Дотторе. Видимо, здесь он настолько позабыл о банальных человеческих вещах, что испытывал какое-то замешательство, непонимание.       – Вынужден отказаться от столь заманчивых предложений. Вы свободны, господин Панталоне, – перевёл он взгляд на лицо Панталоне.       – Ну нет. Уж простите, но я вынужден настоять на прогулке по улицам Снежной. Ради Вашего же морального здоровья, – рука более настойчиво нажала на плечо Доктора, заставляя того болезненно поморщиться.       – Если Вы не понимаете простого человеческого отказа, то у меня для Вас плохие новости, – раздражённо он попытался скинуть давящую руку с плеча, однако сидячий образ жизни на протяжении долгого, очень долгого времени сказался на мышцах.       – Вот видишь? Ты уже не можешь скинуть с плеча руку обычного банкира. Тебе действительно необходимо проветриться, мой дорогой.       Похоже, Дотторе уже был в край раздражён...       Оскалив зубы и яростно сощурив глаза, он...

***

      – Смотри как красиво, Дотторе! – Панталоне, укутанный в шарф, тёплую шубу и шапку с перчатками, ловил снежинки на руки, показывая коллеге, что был одет в лёгкое пальто и маску.       – Ты буквально держишь воду. Застывшую, – недовольно бурчал он, щурясь от слишком ярких огней, что мириадами звёзд горели на ели. – Налей воду в стакан и вот тебе небольшой сугроб, в котором таких снежинок дополна.       Праздник ледяного очага – действительно занимательное явление в Снежной.       Каждого он привлекает по разным причинам. Кто-то ждёт его из-за подарков, кто-то – из-за ёлки. А кто-то ради того, чтобы наконец-то увидеться с близкими людьми и отпраздновать наступление нового года.       Раньше Панталоне относился к первому типу, однако сейчас, он даже не будет отрицать, он относился с последнему. Он правда, чёрт возьми, хотел вновь увидеть Дотторе! Да, уже не таким, как раньше. Да, уже совсем другим. Да, злым, агрессивным. Но он хотел убедиться, что Дотторе хотя бы жив! Что уже который год к нему не просто ходит клон "потому что надо", а потому что его посылают к Панталоне. Посылает не главный клон, а Дотторе. Что отчёты ему пишет не какой-нибудь очередной сегмент, а Дотторе. Что этот идиот ещё просто жив.       И сейчас, когда он наконец-то смог вытащить Доктора из его склепа, он не мог просто так упустить шанс.       – Возможно, – всё так же беззаботно ответил Панталоне, разглядывая снежинку. – Однако в чём прелесть такого снега? В чём прелесть снежинок выращенных искусственно? Они бы не были тогда столь желанны. Ты можешь получить их в любой момент, верно? Так в чём сюрприз? Ты не ожидаешь их столь томительно, не считаешь дни до них. Разве имеют они смысл? – почему-то голос его был... Опечаленным?       Именно это и насторожило Дотторе.       Панталоне медленно обернулся назад, грустно глядя туда, где под маской находились глаза.       Шаг вперёд. Дотторе не знает, что задумал Панталоне.       Второй шаг вперёд. Дотторе боится, но не может сделать и шага.       Третий шаг. Дотторе слышит глубокое дыхание Панталоне.       – Я скучал, Зандик. – взгляд Панталоне, что обычно выражал лишь превосходство над другими и до неприличия завышенную самооценку, сейчас был опечаленным. Он будто бы не мог поверить в происходящее. В нём смешивались и счастье, и грусть, и непреодолимая тоска.       От всего этого у Дотторе внутри что-то перевернулось.       – Я тоже, Лоне.       Руки, облачённые в чёрные перчатки, сняли с лица Доктора маску.       Аметистовые глаза сверкали в свете огней праздника, глядя в рубиновые, что сияли только благодаря единственному огню здесь – огню надежды глаз Панталоне, что ещё не погас. Даже спустя года тоски, шатких надежд, что Дотторе не умер, страданий по возлюбленному.       Крепкие объятия – то, в чём нуждались они оба.       Крепкие, полные любви, тоски и желанного воссоединения, объятия.       Никто из них честно не знал, в какой момент и почему начал плакать. Но знали точно – то были слёзы счастья обоих.

***

      – Мне жаль, что ради того, чтобы нам наконец-то встретиться, мне пришлось давать толчок в виде спора, – нежась в объятиях Дотторе, пока они сидели в кресле подле камина, и обернувшись в одеяло, Панталоне тихо раскаивался, словно виноват здесь он.       – Мне жаль, что мне пришлось играть с Вашими чувствами, господин Панталоне, – голос Дотторе приобрёл механические нотки.       И в тот момент мир Панталоне с треском рухнул.