Рассказы о Зайце

      — Помогите! — голос отозвался в пустоте глухим, исковерканным эхо, оставшись незамеченным. В этом сне, пугающем и тёмном, Катька парила над деревней, словно призрак, беспокойное видение, прячущееся среди тени. Люди ходили, обрывки их фраз, сумбурные и неестественно растянутые, едва долетали до её слуха.       Проснувшись в холодном поту и оглядевшись, Катя тотчас же поняла, что сон был ещё райским, замечательным местом, обителью её разума, в которую тот отправлял отдохнуть психику. Девочка приоткрыла слипшиеся глаза, когда нос, уловив раздирающий и какой-то сладковатый запах гнили, чуть сморщился. Взгляд, упав с опущенной головы, кинулся сначала на разодранные в мясо коленки, затем на юбку, местами оставившую на себе довольно стыдные дырки, затем на кровь, засохшую на грязной блузке, а потом уже поднялся и на интерьер гаража: валяющиеся тут и там балки, какая-то машина, прикрытая потёртой тканью, разные неработающие устройства и железки неясного предназначения. Катя дёрнулась, и на шее её неприятно звякнула ржавая цепь.       Сколько она уже тут? Три-четыре дня? Может, неделю? Или месяц? И за это время никто так и не сумел найти её, оставленную в этом старом затхлом сарае, воняющем гниющим мясом. Страх не приходил. Он словно бы дожидался чего-то. Того самого момента, когда крик действительно поможет. Её связали, накачав каким-то наркотиками и привязав цепью, словно собаку, к стене какого-то гаража. Девочка просыпалась несколько раз, уже потеряв счёт времени, она усилием воли заставляла себя открывать глаза и кричала, до боли раздирая глотку, она орала в пустоту. Сейчас на месте звонкого голоска она ощущала лишь охрипший печальный тон, каждый звук которого приносил немыслимые мучения. В последнее время она звала на помощь только во сне — там, где голос у её был. За всё это время она так ни разу и не увидела своего похитителя, никто даже не принёс ей еды. Но голод, кажется, только в этот раз смог проявиться в полной мере, и животное желание забурлило в человеческом сердце, передавшись в желудок.       От несправедливости Катька всхлипнула и с усилием потянулась вперёд, натягивая цепь, тугими оковами обтянувшей шею, и стараясь хоть чуть-чуть расслабить узел верёвки на запястьях за спиной. Тут тело охватил слабый озноб от налетевшего морозного ветра, заставив пленницу поднять взгляд. Дверь гаража, тяжёлая и устрашающая, отдалась лязгом по помещению, и на фоне бледного неба, сливающегося с метающимся по улице снегом, появилась тонкая подростковая фигурка, из образа которой странным элементом выделялись заячьи уши.       Фигура размеренно, не спеша прошагала внутрь, развернулась и потянула дверь на себя, стараясь не впускать ещё больше холода.       Катя молчала. Она не могла говорить. От человека исходила неумолимо приближающаяся угроза. Его плавные движения, изредка сменявшиеся странным подёргиванием в мышцах, его ровная осанка, его безразличие к холоду. Подойдя чуть ближе, фигура наконец раскрыла себя. Высокий худощавый парень, на котором болталась не по размеру большая клетчатая рубашка, грязная, местами порванная, с белыми и чёрными пятнами, снизу у рубашки отсутствовала пара пуговиц, на месте которых торчали чёрные ниточки. Тонкие руки вылезали из огромных рукавов, оканчиваясь паучьими длинными пальцами, обтянутыми бледной кожей. На ногах болтались старые офисные штаны. Но что привлекало больше всего, так это лицо. Точнее факт, что поверх него была натянута заячья маска, которая, словно бы сливаясь с телом, с удивительной гармонией вписывалась в образ.       Катя всмотрелась в посетителя, и холодок прошёлся по коже, когда их взгляды встретились. Пустые холодные глаза сверкали из-под круглых прорезей маски. Парень глядел на Катю в упор, нависнув прямо над ней. Девочка испуганно вскрикнула, издав нечто, похожее на хрип умирающей птицы, и зажмурилась, отворачиваясь. Страх нахлынул с удвоенной силой, заставляя конечности трястись в судорогах, а зубы, словно от холода, постукивать.       Парень отвернул голову, словно бы устыдившись, и шагом хозяина начал расхаживать по гаражу, заложив руки за спину. Катя иногда испуганно поднимала взгляд, но тут же некая невиданная сила заставляла её вновь глядеть в пол. Парень ничего не говорил. Он подошёл к прибору, накрытому тканью, и провёл по выступающему углу своими длинными пальцами. Затем сделал ещё несколько кругов, не останавливая взгляда на пленнице, и удалился за дверь. Ещё несколько часов в глотке Кати ощущалось странное вязкое чувство упущенной возможности. Может, стоит заговорить с ним? Может, он сжалится над ней? Поможет?       Во второй раз он появился к вечеру следующего дня. Катя тогда, накрыв себя обыкновенным для ребёнка в её ситуации чувством беспомощности, уже готовилась умереть с голоду и корила себя за ужасную неосторожность. Парень вошёл, закрыл за собой дверь и, подойдя к Кате вплотную, что-то ей кинул. Это была чистая на вид тряпочка, из которой вывалились два бутерброда. Самых простых: колбаса и хлеб. Однако Катя посмотрела на еду, словно на многолетнюю мечту, оказавшуюся прямо перед её носом.       — Может, развяжешь? — голос её дрожал, но всё равно получился, по её мнению, слишком грубым и прямым. Парень, уже успевший сделать круг по гаражу вдруг резким движением повернул голову на пленницу, отчего та сразу же пожалела о всех своих словах. Парень (назовём его Заяц) снова подошёл ближе и, осторожно обойдя Катю и присев чуть правее связанного тела, начал ослаблять верёвки на запястьях. Вскоре руки освободились, и девочка с жадностью накинулась на бутерброды, ощущая на языке чуть солёный вкус колбасы, а на зубах — хрустящую землю. Заяц поднялся и сделал несколько шагов назад, чего-то опасаясь.       С тех пор прошло ещё несколько дней. Несколько дней, проведённых Катей в безудержных рыданиях и молчаливых кивках, когда из очередной тряпки для неё вываливались какие-нибудь объедки. Но вскоре отчаяние угасло, вылившись из организма последним протяжным хриплым криком, и в душе заплескалась злоба.       — Снова ты, — срывающимся тоном поприветствовала она один раз, голос у неё был какой-то уставший, но не смирившийся. Катя тяжело дышала, сжимая чешущиеся кулаки. Руки ей больше не связывали, но вот шея по-прежнему была сцеплена оковами. Заяц вздрогнул, но шага не изменил: так же по-хозяйски он подошёл к девушке.       — Чего ты, психопат, — с её губы слетала слюна от пробирающейся по телу злости, — этим добиваешься? Выкупа? Моей смерти? У моей матери нет денег, уродина. Почему ты тогда не убьёшь меня? Почему ты держишь меня в этом говне, словно собаку на цепи? Хочешь смотреть, как школьница умоляет тебя отпустить её, извращенец? Тебя это возбуждает? Сука, закончи это! Убей или отпусти!       Парень вздрогнул и затем ещё несколько секунд провёл в неподвижности. Катя, конечно, тут же пожалела о сказанном. Бывает, что злость, пересилив разум, выливается из уст так стремительно, что осознать человек это успевает уже после пересечения точки невозврата. Так и случилось. Она не хотела умирать, и слова о смерти заставили желудок ожить, отдавшись жжением по телу. Однако больше слов Катя выдавить из себя не смогла и лишь сидела, ожидая, чем закончится эта сцена.       Наконец Заяц протяжно вздохнул, прикрыв устало выглядывающие из-за маски глаза.       — Покажи лицо, — неожиданно для себя прошипела Катя почти надменным тоном.       Казалось, её тело захватил какой-то злобный дух, издевательски озвучивая все её мысли.       Парень послушно поднёс пальцы к маске, коснулся ими плешивого выцветшего пуха и на полсекунды замер в этой позе. У Кати пересохло во рту. Причём причины этому было целых две: во-первых, сейчас она должна была увидеть своего похитителя и это событие казалось поворотным в её истории, во-вторых, если похититель раскрывает перед тобой лицо, в живых тебя он скорее всего не оставит.       — Петров! — беспомощно заскулила Катя, стоило маске оказаться в руках похитителя. Было тяжело поверить, что этим чудовищем оказался её одноклассник. Щуплый и боязливый, постоянно ошивающийся около Полинки мальчуган. Маска с глухим стуком коснулась пола. Антон смотрел на Катю сверху вниз, в его тёмных зрачках мелькало, словно лезвие ножа, острое презрение, отдавшееся по Катьке волной страха.       Ей ли напоминать, за какие такие проступки этот человек захотел бы убить её.       С другой стороны, Антон всё-таки был подростком. И он был вполне способен воспринять эмоции или уговоры... или угрозы. Но как к нему подойти?       — Зачем ты это делаешь? — голос Кати смягчился, но остался таким же мрачным, полным неприязни и скрытого страха.       На лице парня не дрогнул ни один мускул. Он лишь стоял, чуть прикрытыми глазами глядя на свою жертву.       — Ну же, Антон, — Катя попыталась подобрать чуть более подходящий для переговоров тон, но в этом она не была сильна.       — Они хотят есть... — устало протянул парень, сопровождая ответ глубоким суховатым вздохом и поднимая маску с пола.       — Кто «они»? — голос у Кати сел, каждый звук отдавался жжением в горле. Она имеет дело с шизофреником на стадии обострения? Или с психопатом, решившим поиграть с ней? Тяжело даже представить, что из этого хуже.       — Звери, — ответил Антон таким тоном, словно это слово сразу раскрывало слушателю глаза. — Духи в масках зверей...       Смирнова сглотнула, бегающими глазами пытаясь разглядеть оттенок шутливости в серых туманных глазах. Это же шутка? Должно быть ей...       — И ты... собираешься скормить меня «им»?       Антон вертел маску в руках. Он бы и рад ответить, но сам мало понимал, что делал.       Лицо его заметно исхудало, щёки чуть впали, кожа стала бледна как мел. Катя только сейчас, в эту маленькую минуту молчания, смогла как следует разглядеть его лицо со сжатыми посиневшими, будто у трупа, губами.       Затем он резко, но без злобы швырнул маску в угол гаража, где она полностью растворилась из поля зрения девочки, и присел на одно колено, оказавшись на одном уровне с Катей.       — Прости... — шептал он, не в силах взглянуть своими впалыми уставшими от бессонных ночей зрачками в глаза собеседнице. — Я чудовище...       — Да... — раздражённо подумала Катя и по чуть дрогнувшим губам Петрова осознала, что произнесла это вслух. — Н-но ты ещё можешь измениться! Парень наконец поднял глаза, сопровождая это действие нервным вздохом. Он явно не верил ей. Не только потому, что тон Катьки неизменно отдавал фальшью, но и по той простой причине, что сам вполне осознавал иронию такого заявления.       — Отпусти меня, и я никому ничего не скажу. Ни полиции, ни матери. Скажу, в лесу заблудилась! — голос Катьки чуть приподнялся, стоило разуму выбрать удобное направление разговора. В груди, тёплым огоньком согревая охладевшую душу, затеплилась надежда. Она, конечно, молчать не собиралась, но Антону об этом лучше не говорить.       Однако ликование её быстро улеглось, сменившись ядовитым страхом: глаза Антона налились свинцом, они взирали ей в душу исподлобья, угрожающе искрясь жестокостью. Катя не могла не заметить подобной перемены, но ведь и перемены-то не было: Антон прекрасно знал, слившись воедино со своим мучителем, кто и как мухлюет в этих играх. Девочка вдруг сжалась, уловив в тёмных пустых зрачках животное начало. Истоки голода, покрывавшего худощавое тело. Ей вдруг показалось, что Антон покрыт кровавыми пятнами — остатками прошлых жертв.       Парень вновь вздохнул, уже почти посмеиваясь, и, поднявшись с пола, достал из-за пазухи небольшие круглые очки. Сверкнув на свету, они сделались в глазах Катьки пепельно-белыми, перекрыв доступ к зеркалу души. Прочитав в его уверенных движениях намерение уйти, Катя выплюнула первое, что пришло на ум, лишь бы продлить разговор:       — Давай... давай я найду тебе жертву! Отпусти меня, и я помогу тебе выполнить... что там ты делаешь... накормить монстров!       На бледных тонких губах парня блеснула заинтригованная усмешка, и он чуть наклонил голову, вновь открывая Кате полные интереса глаза. Он смотрел на неё так, словно наблюдал за пятилетним ребёнком, собравшимся, надев не по размеру огромную шляпу, отправиться на работу в офис. Или за жертвой живожёров, в попытке выбраться метавшейся по клетке.       Антон снова опустился на колени, обнажив сероватые на вид зубы в улыбке. В его руках блеснул холодным лезвием короткий кинжал (Катя не смогла уследить, откуда именно он появился в руках Петрова, однако же она всё больше и больше убеждалась, что по этому парню плачет психбольница). Девочка инстинктивно приподняла голову, когда заточенный край металла медленно прошёлся по нижней части подбородка, едва не оставив пореза.       — Ты знаешь, почему я не убил тебя? — сухо, словно профессор за кафедрой, поинтересовался Антон, погасив ухмылку. Кате показалось, что его голос всё равно разнится с выражением лица.       — Потому что тебе нужно мясо «посвежее»? — попыталась усмехнуться Катя, строя из своей вполне серьёзной догадки нечто шутливое или издевательское. Однако её мельком пробежавшую по лицу улыбку перекрыл страх, когда Антон в одно мгновение поставил лезвие поперёк горла — чуть выше металлического кольца, обвивавшего шею.       Она сильнее вздёрнула голову вверх и поджала плечи.       — Нет. Я бы уже убил тебя... Я и должен был убить.       Во рту девочки заскрипели зубы.       — Но... — Катя сбилась со счёту, какой по очереди вздох вырывался у парня из горла за этот день. — Не могу.       Уж чего чего, а «не могу» в такой ситуации Катя не ожидала совсем. В каком это вообще смысле «не могу»? А чего тогда вообще затащил сюда? К тому же, уж как много она ему сделала, её он должен более всех стремиться убить.       Нож прошёлся резким движением поперёк горла, имитируя уже привычные Антону мгновения. Ему казалось, что вот-вот на него хлынет поток алой крови. Но... Он просто не смог поднести лезвие достаточно близко.       Дрожащее дыхание резкими выпадами заструилось по телу Катьки. Она всё ещё дышала! Да, быстро и рвано, но дышала! Ладони прилипли к покрытой потом шее, из глаз заструились слёзы.       Антон наблюдал за шоком и паникой Катьки со странной снисходительностью, устало опустив снабжённую ножом руку. Больше за тот вечер он не произнёс ни слова. Оковы на шее Катьки ослабли, отдавшись тихим щелчком замка под рукой «Зайца», но она ещё долго не могла подняться, сначала глядя на удаляющуюся фигуру Антона, затем рассматривая интерьер гаража.       Ноги ужасно затекли и сильно болели, на шее красовалась цепь синяков от железного кольца, словно кто-то душил её, по телу пробирался озноб от холода февраля.       Она не помнит ничего. Ни как пришла домой, бессильно упав в объятия матери, ни как тряслась на допросе, не в силах выдавить ни слова, ни как спала, укутавшись в одеяло тёплой постели.       Она лишь помнит, как спустя несколько дней появилась в школе, как смотрелась тем утром в зеркало, не узнавая себя, побледневшую и осунувшуюся. Теперь гордая Екатерина была зашуганным котёнком, шарахающимся посторонних звуков. Её рассеянный взгляд блуждал по лицам одноклассников и едва узнавал их.       — Чё, гомик что-ли? — разразился жестоким смехом Пятифан, когда Катя, уткнув взгляд в пол и удерживаясь за лямки рюкзака, словно второклашка, проходила мимо. Она подняла взгляд — усталый, но уже не испуганный. Антона прижал к стене главный хулиган, схватив за грудки, и, наверное, опять подводил всё к поводу получить себе «материальную компенсацию».       — Вы чего, пацаны? — неровным, немного испуганным тоном отвечал Антон, приподнимая руки в жесте «сдаюсь». Теперь он выглядел как типичная жертва школьного задиры.       На секунду взгляды Кати и Антона пересеклись, и, как ей показалось, тот дёрнул уголками губ в усмешке.       В тот же день, ближе к вечеру, Кате не повезло остаться с Петровым наедине. Она сидела в классе, ожидая Лилию Павловну, а он задержался, сделав вид, что долго складывает учебники. Когда из кабинета вылетела (почти буквально, так как уже в тот момент ощущалась напряжённая атмосфера) последняя душа, за спиной Кати раздались размеренные шаги. Парень навис над головой одноклассницы, которую та так и не сумела поднять, и прошептал:       — Так держать.       Затем он исчез из класса, мелькнув портфелем в проходе.       Катька ощущала многое в его голосе: немая угроза просачивалась сквозь каждый звук, там же были и радость, и понимание, и призыв к действию. Смирнова едва ли понимала, чем именно угрожал Антон, но осознавала одно: расскажи она кому-то о его поступках, она лишится чего-то важного. Причём явно не метафорически. Она всё ещё слабо ощущала холодное лезвие на шее и катившиеся в тот вечер по её щекам слёзы.       Однако в голове засело другое чувство: будто бы они с Петровым заключили сделку. Немую сделку, ошибка в которой грозилась смертью близких. Стало не по себе. Он хочет, чтобы она выполнила то импульсивное обещание, что дала под действием адреналина лишь бы продлить их переговоры? Он хочет, чтобы она... убила?