Жизнь после смерти

Миокардит. Так звучит приговор. Эяль уговаривает Энни не уезжать сразу. — Я и так уже месяц живу у тебя. — Всего месяц, neshama, — с улыбкой поправляет он ее. — Когда еще ты сможешь погостить у меня? К тому же, ты в Израиле уже месяц, но всё еще не была у Стены Плача. Люди со всего мира едут, чтобы увидеть её, а ты живёшь в пяти минутах езды. Глаза Эяля, как всегда, светятся гордостью, когда он говорит о своей стране. Энни ухмыляется: на весомые аргументы Эяля сложно что-то возразить. Да и возвращаться на родину она, честно говоря, еще не готова. — Хочешь знать, что я думаю? — заводит Эяль доверительную беседу. — Это подарок. Твой шанс выйти из игры. Все шпионы мечтают выйти из игры пока не поздно, но не каждый может. — Я смогу работать, — упрямо парирует Энни. — Как долго ты сможешь скрывать это от ЦРУ? — призывает к благоразумию Эяль. — Моя работа — это смысл моей жизни. Я не могу ее потерять. В день постановки диагноза Энни еще сохраняет бодрость духа и рвется на работу, но с каждым днем запал всё больше сходит на нет, и только одно остается неизменным. — Моя работа — это всё, что у меня есть, — раз за разом твердит Энни. Она не лукавит, когда говорит, что она прирождённый оперативник, что сидячая работа за компьютером в Лэнгли, и тем более за его пределами, не для неё. Она шпион до мозга костей и не умеет жить без заданий вне поля, просто для себя. — Это одна из самых печальных вещей, что я слышал, — говорит однажды Эяль и больше не пытается переубедить ее и даже не качает головой. Он терпеливо надеется, что когда-нибудь она устанет это повторять, потому что поймёт, что жизнь не ограничивается только работой. Он уверен, это случится. Эяль старается отвлекать ее от грустных мыслей, но получается все хуже. Энни почти не смеётся, все меньше разговаривает, все чаще молчит, все больше погружена в себя и все больше времени проводит в тишине своей комнаты. Даже когда она физически с Эялем, в мыслях она где-то очень далеко. Иногда, когда речь заходит о работе, о разнице методов Моссада и ЦРУ, между ними разгорается настоящая полемика. Они спорят, активно жестикулируют, доказывая свою точку зрения, смеются. В такие моменты Энни забывается и снова выглядит живой. Она и чувствует себя такой. Но такое состояние длится недолго. Спустя какое-то время оно тает и рассеивается по пространству, оставляя после себя знакомое опустошение. Энни сникает, и кажется, что все эмоции покинули ее, все чувства выцвели. Красок в жизни больше нет, есть только унылая серость. Все осложняется тем, что для всех она мертва. Как она объявится на глаза Даниэль живой и здоровой? В ЦРУ с этим и то проще. Все чётче приходит понимание, что как раньше уже не будет. Ее накрывает удушающее ощущение безвыходности, потерянности. Это ощущение слишком велико, и от него никуда не спрятаться. Похоже, даже блестящий профессионал Энни Уокер может сломаться. В один из дней Энни не приходит к завтраку. Эяль ждёт пару минут, прислушивается к тишине — шагов не слышно. Вообще никаких звуков со стороны ее комнаты. Он собирает салфетку с колен и направляется к ней, но останавливается — решает подождать. Он прохаживается по кухне, наблюдая, как приготовленная им с любовью еда остывает. Бросает тревожные взгляды на часы. Ждёт пять минут, семь, восемь. Спустя десять минут он стучится к ней. Тишина. Тревога нарастает. Сглотнув, похолодевшими пальцами он опускает ручку и приоткрывает дверь. — Энни, к тебе можно? — Входи, — звучит слабый голос, и, пока она не видит, Эяль переводит дыхание. Он заходит и понимает, что Энни вообще не собирается вставать. Она неподвижно смотрит в одну точку и не поворачивает головы, даже когда Эяль присаживается на край кровати. Вид у нее бледный, измученный, и Эяль сомневается, что она вообще спала. Он мягко кладёт ладонь на ее бедро и с нескрываемой тревогой произносит: — Энни, так нельзя. Тебе нужно встать и поесть. В ожидании хоть какого-нибудь ответа Эяль поглаживает ее большим пальцем через одеяло, но Энни лишь молчит, глядя в пустоту. Тогда он говорит снова. — Энни, это не выход. Так ты ещё сильнее загоняешь себя в депрессию. Чем дольше ты будешь находиться в таком состоянии, тем сложнее будет из него выйти. Ты можешь лежать, думать, пробыть в одиночестве весь день, но ты должна питаться. Ты вверила мне себя, так позволь тебе помочь. По тому, как дрогнули ее ресницы и едва заметно поджались губы, Эяль делает вывод, что его слова подействовали. Он похлопывает ее по бедру и уже с ободряющей улыбкой произносит: — Вставай, neshama. Завтрак ждёт тебя. Когда Эяль уходит, какая-то неведомая сила поднимает ее с постели. В то утро Энни ковыряется в тарелке, а еда Эяля кажется безвкусной. После «смерти», а затем и диагноза в ней что-то безвозвратно изменилось. Будто прежняя Энни действительно умерла. Затянувшийся ночной кошмар, превратившийся в реальность. Она будто застряла в пустом замкнутом пространстве — лимбе, между жизнью и смертью, из которого нет выхода, и обречена плутать в нем на ощупь, пока не осознает нечто ей недоступное. Это не жизнь, это подобие существования. — Моя работа — это единственное, что у меня есть, — уже без былого энтузиазма, будто на автомате в очередной раз повторяет она. — Талмуд учит нас… — Талмуд? Ты серьезно? — Это вопрос жизни и смерти, neshama. Тут нужны серьезные аргументы, — Эяль шутит так, чтобы Энни понимала, что он вовсе не шутит. — Талмуд учит нас, что можно солгать во имя мира, но сам мир не должен быть ложью. Иначе это сожрет тебя изнутри. И ты никогда не достигнешь того, к чему стремишься. Энни задумывается на пару секунд. — Допустим, ты прав, я лгу себе, и поэтому в таком состоянии. Допустим, я не вернусь в ЦРУ, но что я буду делать? — Что угодно, neshama. Покорять горы, загорать на пляже. Можешь взять мою яхту или остаться жить здесь, в моем доме. Просто воспользуйся этим шансом и уйди, пока не поздно, — снова убеждает ее Эяль. Энни не разделяет его воодушевления. — Лазить по горам, загорать — неделю, может быть, месяц. А что дальше? — А что еще тебе нравится? О чем ты мечтала в детстве? Что ещё ты хотела бы попробовать в жизни? Диалог с Эялем не выходит из головы, и следующие несколько дней Энни отчаянно роется в памяти в поиске ответов. Всё тщетно. Это угнетает. Вечером они открывают настежь балкон, впуская прохладу, и устраиваются прямо на полу перед диваном. Энни подносит бокал к губам, но красное полусладкое совсем не радует, и она отставляет его, так и не притронувшись. — Я уже ничего не понимаю, Эяль. Я абсолютно запуталась в себе, во всем. Я так устала. Я пытаюсь слушать, понять себя, разобраться, распутать, но становится только хуже. Втягивая воздух, она приподнимает подбородок и отворачивается, чтобы Эяль не видел, как из глаз катятся крупные слезы, но он и так чувствует, что Энни держится из последних сил и вот-вот разразится плачем. Он отставляет свой бокал и сгребает ее, прижимает к себе. Его искренняя забота поднимает в ней ворох чувств, и, уткнувшись ему в грудь, она взрывается. Ее плечи дёргаются, но всхлипов не слышно. У неё нет сил даже плакать. Эяль целует ее в голову как ребенка, прижимает ее всю что есть силы, словно защищая ее от неё самой же. Гладит по голове, что-то шепчет. Она прячет лицо: не хочет, чтобы он видел ее такой, но в тайне молит, чтобы он не разжимал объятия. Слёзы текут непрерывным потоком, впитываются в ткань рубашки, а пальцы, вцепившись, комкают одежду на спине. Тихий плач сильной женщины — что может быть страшнее? В этот вечер Энни откровенна, как никогда. Сквозь плач она изливает душу. Она и сама не подозревала, сколько всего в ней накопилось и требовало выхода. Эяль внимательно слушает ее и не перебивает, лишь иногда что-то говорит, уточняет, утешает. Он знает, что когда созревший гнойник наконец прорывается, становится легче — естественный процесс очищения. Это болезненный процесс, но необходимый. Они беседуют до глубокой ночи, пока Энни совсем не выбивается из сил и не засыпает прямо на плече Эяля. Ее голова создаёт приятную тяжесть, и он не будит ее. Эяль рад, что Энни открылась ему. Рассказала то, что не рассказывала никому и никогда. Это дорогого стоит. Он смотрит на зарождающийся рассвет и не спеша допивает вино. Он благодарен судьбе за этот вечер, один из лучших в его жизни. Измученную и обмякшую он приносит ее в спальню и укладывает на кровать. — Эяль… — в полудрёме окликает его Энни, но когда он, стоя в дверях, оборачивается, то свет, проникающий через окно, так удачно ложится на его лицо, что она вдруг замечает, насколько Эяль необыкновенно красив. Или ей это кажется? Снится? Это сбивает с толку, и она сама не понимает, зачем позвала его. В голове каша из сонных мыслей. Она будто не хочет отпускать его, хочет задержать его робким, вертящимся на языке «не уходи», потому что когда он рядом, ей спокойнее, но… к чему навязываться? Эяль и так слишком добр к ней. — Спасибо за всё, — говорит она и снова проваливается в сон. На утро она просыпается в своей постели и не помнит, как Эяль донес ее на руках до комнаты, уложил на кровать и накрыл одеялом. Она не знает, как сильно он надеялся услышать от неё просьбу остаться, и что, даже не услышав её, он еще долго не уходил и наблюдал за тем, как она спит. И не знает, что ему до жути хотелось оказаться рядом, укрыть ее в своих объятиях, прижать её к своей груди, вдыхать запах ее волос. Защищать ее даже во сне. Проспать так до утра. Спать так каждую ночь. Но… Они друзья. По крайней мере, по мнению Энни. А он бережно хранит в памяти каждый момент, проведенный вместе, и боится потерять всё это. Он дорожит высокой степенью ее доверия. Для него эта «дружба» слишком ценна, чтобы разрушать ее своими чувствами. Энни смотрит в зеркало и корит себя: в кого она превратилась? Опухшее от плача лицо, красные веки. Совсем расклеилась, тряпка. Какой жалкой она стала. — Не вини себя, neshama, — успокаивает Эяль, — ты слишком устала. Тебе нужен отдых, перезагрузка. Энни рада бы с ним согласиться, вот только она совсем не привыкла сидеть сложа руки. У неё ломка от безделья. Она должна действовать. А с таким диагнозом она словно связана по рукам и ногам.