Фудзико, любовь и джинсы

      Фудзико обессилено упала на спину и закрыла глаза.       Люпен, с пунцовыми щеками и неизменной улыбкой, лежал рядом.       Об эти щеки Фудзико все руки отбила. Мысль, что этот извращенец опять нагло ее использует, так ее взбесила, что она Люпену чуть голову не оторвала. Но великий вор, очевидно, мазохист. Ржет и только.       — Фудзико, — в голосе Люпена звучало искреннее участие, — устала? Хочешь, я тебе горячего шоколада принесу?       — Лучше какао, — решила покапризничать Фудзико.       — Хорошо, сейчас сделаю.       Люпен вскочил с кровати:       — Жди меня, и я вернусь!       Дверь хлопнула, закрываясь за вором, и Фудзико открыла глаза. Нужно было признать, что вечер не задался. Вот тебе и день всех влюбленных. Надо было уж хоть с Люпеном сексом заняться, чтоб праздник совсем мимо не прошел. Конечно, еще и сейчас не поздно. А, у Люпена ведь штаны не снимаются. Ну, если вспомнить анекдот, то пальцы-то у вора не сломаны и язык не обожжен. Ах, ну этого Люпена. Лучше принять ванну, полежать в душистой пене, порелаксировать.       Фудзико встала с кровати и отправилась на поиски ванной комнаты. А когда нашла, ее ждало новое разочарование. В этом убежище Люпена ванны не оказалось, только душевая кабина. Ну, душ, так душ.       А Люпен варил какао. Растворимый он не признавал.       Вечер, в целом, удался. Давно он так не веселился. Правда, последствия, в виде неснимающихся джинсов, слегка портили общую картину. Эдакая капля дегтя в бочке меда.       И уж если ловкие пальчики Фудзико не смогли расстегнуть молнию, то оставался только Гоэмон. Он, помнится, с самого начала рвался непотребную вещь порезать. В мастерстве Гоэмона Люпен не сомневался. Да он не раз был свидетелем, как полицейские после встречи с Зантецукеном оставались в одном белье. Но сейчас уже ночь, и Гоэмон спит. Затуманенные сном глаза, возможно, не так остры, а рука не столь тверда, чтоб провести весьма деликатную операцию по освобождению великого вора Люпена Третьего от джинсов. Если уж начистоту, то никогда он к тем раздетым полицейским не присматривался, все ли части тела у них на месте. Нет, будить Гоэмона не стоит.       А уж к Дзигену он и подавно не пойдет, что бы он ни говорил Фудзико. Собственно, он лишь пытался подстегнуть ее, придать стимул и повысить мотивацию. Фудзико сама себе придумала это глупое противостояние с Дзигеном. Смешная, они ведь совсем не соперники друг другу.       Люпен попытался представить, что приходит к Дзигену с просьбой расстегнуть молнию. Может, будет и весело, Дзиген никогда не упустит случая посмеяться над ним, но опять-таки, среди ночи, такой шутки Дзиген не оценит. Вполне можно нарваться на грубость.       По всему выходило, что надо ждать утра.       Люпен сосредоточился на какао. Ему очень хотелось Фудзико порадовать, все-таки натерпелась она сегодня, а ждала-то праздника. Надо завтра ребят подключить и организовать для нее вечеринку. С шампанским, воздушными шарами, букетами цветов. Осыпать ее конфетти и лепестками роз. Подарить какую-нибудь милую, но дорогую побрякушку. Пусть почувствует себя царицей. Ну и что, что завтра уже не день влюбленных. Для него это не имеет никакого значения. Он-то влюблен в Фудзико все 365 дней в году. А сейчас он напоит ее какао, убаюкает и пожелает сладких снов.       Люпен налил какао в чашку из настоящего китайского фарфора и понес ее Фудзико.       — А вот и я, — промурлыкал Люпен, — с чашечкой какао для моей ненаглядной.       Фудзико не отвечала. Люпен приблизился к кровати и увидел, что Фудзико спит. Была она свежеумытая, с еще влажными волосами, с нежным розовым румянцем на щеках. Будить ее было преступлением, на которое Люпен не готов был пойти.       Вор вышел из комнаты, осторожно прикрыл дверь. Переночевать можно на диване в гостиной.       Усевшись на диван, Люпен задумчиво потягивал какао, размышляя о завтрашнем празднике. И тут он осознал, что выпил уже слишком много жидкости и она решительно требует выпустить ее из организма.       Все в той же задумчивости Люпен направился в туалет. Идея праздника во славу Фудзико полностью завладела его сознанием. Нужно было многое продумать и организовать. И надо, чтобы все участвовали и не ссорились. И не забыть заказать суши и моти для Гоэмона, пиццу для Дзигена. Пусть все будут сытые и добрые.       Вжик. Люпен удивленно уставился на свои руки, только что легко застегнувшие молнию. А минуту назад, стало быть, ее расстегнувшие. Погруженный в свои мысли, он действовал на автомате и даже не заметил, как получилось расстегнуть молнию.       Осторожно, не веря своему счастью и опасаясь спугнуть удачу, Люпен потянул за язычок молнии. Собачка плавно скользнула вниз, молния расстегнулась. Не желая вновь рисковать, Люпен выполз из джинсов.       Нет, конечно, у него, великого вора, всегда все под контролем. Но вот что тогда произошло, когда он был с Фудзико, он ведь реально не мог расстегнуть джинсы?       Люпен поглядел на себя в зеркало и подмигнул отражению. Отражение подмигнуло Люпену. Конечно, все так, как должно быть и никак иначе.       Люпен швырнул джинсы в корзину для грязного белья. Нужно было спешить. Ночь коротка, а праздник для Фудзико еще не подготовлен.       Без стука открыв дверь спальни Дзигена, Люпен просочился внутрь и уселся на корточки рядом с кроватью. Он решил быть с Дзигеном на одном уровне, не возвышаться над ним, чтобы не испугать.       — Дзиген, — прошептал Люпен чуть ли не на ухо товарищу.       — Люпен, ты?! — напарник проснулся моментально. — Какого черта!       Вспыхнул огонек зажигалки, освещая взволнованное лицо вора.       — Дзиген, дело есть!       — Джинсы что ли снять?       — Ага, — тут же решил пошутить Люпен, — прикинь, молнию до половины расстегнул, а дальше никак. Жить теперь в них придется.       — И чего, молнию тебе расстегнуть?       — А ты можешь? — удивился Люпен. Его уверенность в знании характера товарища несколько пошатнулась.       — Я все могу, но ты ведь их уже снял!       — Как ты догадался?       — Ну ты же Люпен Третий, для тебя ничего невозможного нет.       — Ну да, — польщенный Люпен заулыбался. Сегодня ему целый день говорят комплименты.       — Ой, Люпен! Я же вижу, что ты в трусах, значит снял. А это чего?! — в голосе напарника послышалась тревога. — Кровь? Тьфу ты, помада! Фудзико, что ли, тебя так обцеловала, страстная женщина!       — А, — Люпен понял, что партнер имеет в виду размытое и почти стершееся пятно помады на груди, — это валентинка.       — Какая еще валентинка?       — Ой, я тебе потом объясню. Сейчас другое важнее. Тут такая тема…       И Люпен в красках изложил Дзигену свою идею. Он немного волновался. Дзиген вполне мог сказать: «Твоя женщина, вот ты ее и развлекай, а меня это не колышет».       Но Дзиген сказал другое:       — Ну, если Гоэмон согласится, тогда и я участвую, а нет, значит, нет.       — Ну, Дзигееен.       — Ой, Люпен, не пытайся изобразить кота из «Шрека», ты все равно на него не похож. Идем к Гоэмону.       Гоэмон проснулся еще быстрее, чем Дзиген.       — Джинсы снять? — Гоэмон выдвинул из ножен Зантецукен.       — Нет, Гоэ-чан, я уже сам от них избавился. Но я рад, что ты всегда готов мне помочь. Вот и сейчас мне нужна твоя помощь, только совсем в другом.       И Люпен поведал Гоэмону то же, что и Дзигену пару минут назад. Гоэмон молчал. Люпен вновь начал волноваться. Нет, праздник он и один сможет подготовить, но так хотелось, чтоб в его семье воцарились мир и дружба.       — Когда вы уехали, — наконец прервал молчание Гоэмон, — я подумал, что однажды обязательно отольются кошке мышкины слезы.       — Вот это да, — Дзиген так удивился, что невежливо перебил Гоэмона, — я тоже об этом подумал.       — И я о почти о том же подумал, — вклинился Люпен, — и даже Фудзико подумала нечто подобное. У нас редкое единодушие и общность взглядов. Мы практически единый организм. Вот и славно, значит, займемся подготовкой к празднику. Дзиген, Гоэмон, разве мы не одинаково думаем?       — Одинаково, одинаково, — Дзиген, как всегда, сдался первым. — Ладно, Ромео, устроим мы твоей кошке праздник.       — Ты, Люпен, очень странный человек, — Гоэмон поискал в памяти подходящую японскую мудрость, ничего не нашел и просто кивнул.       Люпен заулыбался, слегка приобнял товарищей за плечи, озорно сверкнул глазами и скомандовал:       — Погнали!       Фудзико спала. Да, эта железная леди с калькулятором вместо сердца...       А впрочем, не такая Фудзико и железная. Бывали и в ее жизни ошибки, просчитать которые никакой калькулятор не помогал. Но вот сейчас, после сумбура этого дня, она спала, и сон ее был крепок и безмятежен, как у невинного младенца. Никакие страсти не терзали ее душу, никто не являлся ей во сне, дыхание было легко и спокойно.       Проснувшись утром от пения птиц за окном, она вдруг поняла, какое же это счастье — не быть ни в кого влюбленной. Она сбросила с себя пелену самообмана, застлавшую ее глаза, опутавшую разум, связавшую ее волю. Она вновь была свободна.       Что ж, жизнь преподнесла ей еще один урок. Над ним она еще подумает, а пока она усвоила только одно — никогда она больше не будет отмечать день святого Валентина. И все эти глупости, вроде валентинок, ей задаром не нужны. Никакого отношения не имеет она ко всяким там влюбленным. С сегодняшнего утра она начинает новую жизнь.       Преисполненная суровой решимости, Фудзико распахнула дверь и едва не оглохла от вопля:       — Фудзико! С днем всех влюбленных!       Бабах! Ее осыпало конфетти. В воздух взвились серпантиновые змейки. Окутало душистое розовое облако из лепестков. Запах роз смешивался с запахом чего-то вкусненького.       Люпен держал в руке букет алых роз. В белом костюме он выглядел весьма элегантно. Ноги в брюках казались вполне себе стройными. Общую картину несколько портили розовые сердечки на пиджаке, очевидно, призванные символизировать валентинки. Они явно были нашиты вручную. Ну, вкуса у Люпена как не было, так и нет.       И зря, ох зря, Люпен все-таки снял джинсы. Как ни крути, а это полезная штука. Очень помогает стреножить чересчур ретивого любовничка. Из джинсов так просто не выпрыгнешь. Э, стоп, а как…       — Люпен, как ты джинсы-то снял?       — Вот! — Люпен раскинул руки в стороны, указывая на стоящих рядом товарищей. — Что бы я без напарников делал. Один за правую штанину тянул, другой за левую. Всю ночь упирались и сняли-таки!       — Врешь, ты все Люпен, — Фудзико лукаво улыбнулась. — Максимум полночи. А вторую половину они на твой пиджак сердечки нашивали. Ведь так? Дзиген, Гоэмон, признавайтесь!       Дзиген пожал плечами, Гоэмон смущенно потупился.       — Ах, Фудзико, забудь о дне вчерашнем, — Люпен вдруг наигалантнейшим образом опустился на колено и протянул ей букет. — Ты моя королева. Только прикажи, и я вновь надену эту непотребную вещь. Но знай — любовь и джинсы несовместимы. Доказано!