Монтекки и Капулетти

Тишина Годриковой Впадины была почти мучительной для Гарриетты Шелби, более известной своим ближайшим друзьям как Гарри. В этом было просто что-то… неестественное. Это было бы так, если бы шестнадцать лет назад, почти семнадцать, сама земля была проклята в ту роковую ночь, такая же мертвая, как и две могилы, которые, как она знала, стояли прямо позади нее на отдаленном кладбище. Не было ни свиста, ни пения птиц. Никакого шороха ветра. Ни гула, ни гудения уличного фонаря. Не было, ни-че-го. Возможно, именно поэтому она так ненавидела это место, пусть оно ее так тревожило, потому что, на самом деле, под всем этим, это было все, что у нее было. Ничего. Этот разрушенный дом, обветшалый и гниющий, был похож на нее, и этот отголосок ее внутренней отстраненности пугал ее. Стоя под ранними лучами утреннего солнца, посреди дороги, глядя на медленно разваливающийся труп того, что в другой жизни могло бы стать домом ее семьи, Гарри вспомнила, жестко повторила, обо всем, чего ей никогда не суждено было получить. Мягкая рука, обтянутая вязаной перчаткой, обхватила ее свободную руку, свисавшую сбоку. «Тебе не обязательно делать это, если ты не хочешь, Гарри. Я знаю, что я… ну, подталкивала тебя разобраться во всëм этом, но это твой выбор. Не мой. Мы можем развернуться прямо сейчас, если ты захочешь». Гарри взглянула в ее сторону, рассматривая нежные черты лица Гермионы, ее теплые карамельные глаза и нежную улыбку. Даже сейчас, после нескольких месяцев подстрекательства Гарри, подстрекания ее, разжигания собственного любопытства к пламенной жизни... В конце концов Гермиона, всегда любопытная и жаждущая знаний, предоставила Гарри выбор, копаться ли ей в этой яме завуалированных загадок. Действительно, именно поэтому, Гарри так сильно любила свою подругу. От Дурсля до Дамблдора, от Снейпа до Волан-де-морта, у Гарриэтты никогда не было выбора. Но здесь, сейчас, с Гермионой, у нее было все это, и при всей обнаженной, невыносимой честности, ее, от всего этого, слегка подташнивало. Вместе с выбором, пришли и выводы, и эти финалы, особенно для Гарри и ее жизни, оказались скорее последствиями, чем наградой. Гарри попыталась улыбнуться в ответ, чтобы успокоить Гермиону, но она была уверена, что все, что ей удалось, — это состроить уродливую гримасу. Правда заключалась в том, что ей не нужно было ничего делать, по крайней мере сейчас, когда Волан-де-морт наконец-то умер, но ей этого хотелось. Предстояло найти так много ответов и так много вопросов, которые она никогда не позволяла себе задавать. Тем не менее, сейчас, казалось, пришло время раскрыть свои грехи, понести на себе время, исследовать тени и призраки, преследовавшие ее прошлое. В конце концов, Гарри был гриффиндоркой, и они, агрессивные и вспыльчивые люди, не уклонялись от трудных вопросов. Расправив плечи в довольно ложном чувстве бравады, которое никак не помогало урегулировать внутреннее смятение, с которым она столкнулась, и сжимая руку Гермионы, Гарриэтта улыбнулась из последних сил. «Тогда, откуда мне знать, откуда у меня такая сверхъестественная способность находить проблемы?» Гарри выпустила руку Гермионы и пошла по дороге, вытаскивая ключ от входной двери, из кармана пальто. Гарриэтта всегда знала, что ее удочерили. На самом деле, тётя Петуния и дядя Вернон любили напоминать ей, об этой маленькой детали. Неоднократно. Часто с помощью криков, кулаков или, как любила ее тетя, дергания за волосы и шлепков, когда она вела себя плохо. Хотя все, что они ей сказали: что она чужая, Шелби, не Дурсль или Поттер, а просто усыновленная уродка. Возможно, они не знали, кто ее настоящие родители. Может быть, они получали удовольствие от того, что никогда не говорили ей об этом. И теперь оставили ее в мучительной неизвестности. Трудно было сказать, что касается Дурслей, но факт оставался фактом: они угрюмо молчали, и Гарри перестала спрашивать после третьего раза. В самом деле, было странно признавать, что Гарриэтта никогда по-настоящему не задумывалась об этом раньше, никогда не была настолько обеспокоена, чтобы идти дальше и спрашивать в четвертый, пятый или шестой раз. По правде говоря, она не особо об этом думала в течение многих лет. Ну, это было не совсем так, не так ли? Выживание, заняло большую часть ее детства и юности. Избиения, голод и полное пренебрежение со стороны тети и дяди, а также то, что она была ребенком-солдатиком, и пыталась перегнать и перехитрить мужчин, утроить ее возраст и опыт. Это было простое стремление дожить до следующего восхода солнца. И это, отняло у нее много времени, если не вся ее умственная и эмоциональная энергия. Точнее, если быть честнее, если бы она сказала, что у нее не было времени подумать или подвергнуть сомнению свое усыновление. Это была всего лишь сноска в ее жизни, заметка в предисловии. Однако война закончилась. Ее родственники пропали. Том Риддл мёрт и внезапно это поглотило ее. Затопило ее мечты. Насмехался над ее мыслями. Это было везде, куда бы она ни посмотрела, и нигде одновременно. Она видела вопрос своего рождения, своего начала в юном Тедди и вопросы, которые он в конечном итоге задаст Андромеде, о Ремусе и Тонкс. Она видела «а что, если» и могла бы быть на каждом ужине Уизли. Она видела скрытые вопросы, которые ей очень хотелось задать в своем фотоальбоме, единственном, который у нее был, когда она пролистывала их, глядя на Джеймса и Лили Поттер, улыбающихся ей в ответ со старой бумаги. Столкнувшись с проблемой бесплодия, как и многие чистокровные люди, Джеймс, однажды бурной ночью, затронул вопрос об усыновлении. Об этом Ремус рассказал Гарриэтте. Лили, с таким полным и светлым сердцем, без колебаний подарила нуждающемуся ребенку любовь, которую, по ее мнению, он заслуживал, и поэтому удочерила Гарриетту Шелби из захудалого волшебного приюта в Мидлендсе. Лили и Джеймс обнимали и кормили ее, купали и целовали, качали и любили ее. Они любили ее так сильно, так искренне, что отдали свои жизни, чтобы защитить ее. Ради Мерлина, любовь Лили была такой чистой и искренней, что она защитила Гарри через пятнадцать лет после ее смерти. Именно их лица, Джеймса и Лили, увидела Гарри, когда взяла в руки камень воскрешения, это было их отражение, которое она увидела в зеркале Еиналеж, именно они были с ней, когда она умерла. Возможно, у них разная кровь, возможно, их время вместе было очень коротким, но они были ее родителями, ее матерью и отцом, и ничто, и никто не мог этого изменить. Это были ее родители. Любой, кто говорил, что они не были настоящей семьей, был бессердечным поверхностным ублюдком. Тем не менее, это не помешало еë мучившего вопросс о том, откуда именно она взялась. И, как ни странно, ответ был прямо здесь, в этом доме, в ее подлинном свидетельстве о рождении. На маленьком листке бумаги будет два имени, всего два, и она, наконец, точно узнает, откуда пошли ее корни. Возможно, ее родители всегда хотели, чтобы она знала своих родных. Возможно, поэтому они так и не поменяли ее имя официально. Возможно, именно поэтому она была Шелби, а не Поттер. Возможно… Или, может быть, они были безжалостно убиты, прежде чем они успели хоть что-то сделать, существом, которое никогда не могло понять ни любви, ни привязанности, ни нежности. Иногда Гарри жалела Тома Риддла. Когда ей было плохо, после пробуждения от безликих кошмаров. Когда ее рука дрожала, когда она наливала себе еще огневиски, чтобы помочь сжечь страх. Когда в сумерках мысли и чувства смешались в одного бесформенного зверя и действительно, она знала, они с ним не так уж и не похожы, она пожалела его с удвоенной силой. И все же бóльшую часть дней, она была мстительно счастлива. Она была в восторге, в злобном восторге от того, что ее усыновление держали в тайне от сундука завещания, а ее ошибочную фамилию объяснили последней попыткой Лили и Джеймса спасти ее от хватки Тома Риддла, спрятать от его последователей. Она была рада, что именно она, прямо перед тем, как выбросить последнее заклинание, отбросившее его в заслуженную пустоту, сказала ему, что она даже не Поттер. Ее удочерили. Она никогда не забудет лицо Риддла, когда она сказала ему, когда его собственное заклинание начало давать сбой, осознание на его лице прямо перед тем, как он распался. Гарриэтта знала, в тот самый момент, он понял. Он выбрал не того ребенка. Никакого пророчества не было. Родился у пары, которая трижды бросила вызов… Чушь собачья. Все это была ерунда. Самоисполняющаяся ложь. Том, пытаясь избежать этого, создал того самого монстра, от которого, как он думал, он мог бы уклониться. Поэтично. Иронично. Трагично. Возможно, это сделало ее плохим человеком, то удовольствие, которое она чувствовала и до сих пор испытывает в тот момент. Возможно, это было самое малое, что Волан-де-Морт мог дать ей — удовлетворение от своих собственных неудач и страха после ада, через который он заставил еë пройти. Возможно, как и всостальное, оно было где-то в оттенке серого. Кто знал? Гарриэтта этого не сделала, и, ну, именно поэтому она была здесь, не так ли? От отца или матери исходила ее злонамеренность? Откуда взялись ее ониксовые, неуправляемые кудри? Куда делись ее зеленые глаза? Ее бледная кожа? У кого был ее острый язык и сухой твёрдый ум? Была ли ее мать такой же невысокой, как она? Сможет ли ее отец отказаться от нее так же хорошо, как она? Была ли она магглорожденной или чистокровной? Они были мертвы? Хотела ли Гарри вообще знать какие-либо из этих вопросов? Она не знала. Она ничего не знала. И, возможно, она была больше похожа на Тома Риддла, чем кто-либо хотел признать, потому что это неизвестное, это сомнение заставляло ее чувствовать себя бескостной, отрезанной у стебля, сформировавшейся лишь наполовину. У нее была середина, ее конец однажды придет, но ее начало было не чем иным, как дымом и зеркаллм, и это, как Том Реддл без своего тела, напоившийся кровью единорога, оставило ей лишь период полураспада. Сначала она найдет их имена в своем свидетельстве о рождении, а потом уже оттуда, примет решение. Никакой спешки. Без страха. Маленькими шажочками. Может быть, она найдет их имена, увидит их сама, и этого будет достаточно, чтобы удовлетворить ее интерес. Возможно нет. Однако был только один способ выяснить это – сделать это. Спрыгнуть. Сделать этот шаг веры в неопределенность. Тем не менее, когда ржавый ключ со звоном и лязгом вошел в дверь, когда она повернулась и отперлась, Гарри не могла не почувствовать, будто она идет по дороге, с которой нет пути назад. Впервые в жизни Гарриэтта колебалась, крепко сжав руку на дверной ручке. Это длилось всего лишь мгновение, удар сердца, но оно пришло, волна нефильтрованного страха обрушилась на нее, пожирая ее. Это было всего два имени. Два. Слова. Написанные на бумаге, не могли и не изменили бы того, кем она была. Не в еë основе. Не в еë душе. Она была Гарриеттой Шелби, подругой домашних эльфов и волшебников, девушкой, которая не умрет. Она знала, кто она. Она решилась. И она это сделала.