Монтекки и Капулетти

Глубоко вздохнув через расширенные ноздри, Гарри выпрямила позвоночник и вытянула из внутренностей силу, о которой она даже не подозревала. Она могла бы это сделать. Это было всего два имени. По крайней мере, так она продолжала говорить себе. Повернув ручку, Гарриэтта толкнула дверь и проскользнула в затененный коридор, взглянув на Гермиону через плечо. «Ты спускаешься вниз, а я поднимаюсь?» Гермиона кивнула и пошла налево, в гостиную, а Гарри пошла по коридору к лестнице, ведущей в спальни на верхнем этаже. И вот, поиски начались. Они начали с очевидных мест. Письменные столы, тумбочки, шкафы, комоды — везде, где обычно хранились документы. Однако все закончилось ничем. Счета, фотографии, письма друзьям — все это было там, но свидетельства о рождении Гарри нигде не было. После того, как стрелки на часах прошли двухчасовую отметку, Гарри начала чувствовать, как этот камешек страха в ее животе превратился в тонущий валун, который скрутил ее кишки. Неужели оно потерялось? Неужели свидетельства о рождении никогда не было? Нет… Сириус, в одном из своих утраченных воспоминаний, которые он пережил вновь, когда слишком много пил огневиски, рассказал ей, что однажды, он зашел к Лили и Джеймсу, спорившими из-за ее свидетельства о рождении. Джеймс был красным и пылающим. Сириус никогда его таким не видел. Хотя они довольно быстро замолчали, когда увидели, что к ним пришел гость. Однажды они даже сказали ему пойти в дом, в Годрикову Впадину и забрать эту чертову штуку, если с ними что-нибудь случится. И все же, конечно, судьба сыграла другую роль, и Сириус был арестован прежде, чем он успел добраться до Гарри или сертификата. Должно быть, оно где-то здесь было. В любом месте. Так почему же ее родители скрывали это? Зачем поднимать такой шум из-за такого клочка бумаги? Они…Они пожалели, что удочерили ее? Гарри яростно отогнала эту мысль. Они ее очень любили, по крайней мере, она это знала. Когда Гарриэтта выскользнула из-под кровати, проверяя, нет ли под ней каких-нибудь коробок, она услышала голос Гермионы, доносившийся снизу. — Гарри, кажется, я что-то нашла! Гарри стряхнула грязь с колен, когда она выбежала из комнаты и спустилась по лестнице, спрыгивая по три ступеньки за раз. Гарриэтта усмехнулась. Возможно, она беспокоилась обо всем этом больше, чем предполагала раньше. Нырнув в гостиную, она не нашла ничего, кроме полузадернутых штор и пыли. Пробравшись в столовую, увидела лишь недоставленные тарелки, как будто ужин только что был подан, и старый чайник. Пробравшись на кухню, она наконец нашла свою подругу. Гермиона стояла на коленях на полу, в углу возле холодильника, половицы были подняты и сложены рядом с ней. Гарри нахмурилась, когда подошла ближе. Ее хмурый взгляд только усилился, когда на самой верхней половице она увидела выгравированные на еë лице, такие маленькие, что она почти промахнулась, три инициала. Г. А. Ш. Остановившись рядом с столь же растерянной Гермионой, Гарри присела на корточки и заглянула в маленькую щëлочку, которую Гермиона выкопала на кухне. Если бы это было поздно вечером или раньше утром, без яркого солнца, проникающего в большие кухонные эркеры, Гарри бы не заметила маленькую зелëную жестяную коробку, покрытую грязью и пылью, оставшейся после шестнадцати лет нетронутой. Невозможно было скрыть дрожь ее руки, когда она потянулась к щëлочке и подняла коробку, выдернув ее, и остановилась, сжимая ее в руках. Почти на автопилоте Гарри дунула горячим дыханием на его плоскую верхушку, проведя рукой по лицу, чтобы удалить скопившуюся пыль. Вот оно снова. На олове курсивом были вырезаны эти три инициала. Г. A. Ш. Гарриетта Шелби? Что означала буква А? Насколько она знала, у нее не было второго имени. Ни одна из них не отличалась своим терпением, даже наоборот: Гарри попыталась поднять крышку, но коробка держалась крепко и надежно. Глядя на эту проклятую штуку, она подошла к кухонному столу, и не слишком осторожно бросила его, одной рукой удерживая его и удерживая, а другой попыталась снова дернуть крышку. Эта чертова штука оставалась закрытой. «Может быть, где-то здесь есть ключ? Я пойду поищу в гостиной и…» «Ах, дерьмо! Ой! Черт!» Гарри выругалась над Гермионой, когда ее рука соскользнула, и край крышки жестяной коробки прорезал подушечку ее большого пальца. Отдернув руки от проклятой коробки, она взмахнула большим пальцем в воздухе, прежде чем положить его в рот, посасывая жгучую порезу. Гермионе хватило времени, чтобы раздраженно ждать! Прежде чем капля крови Гарри попала на коробку. Коробка засияла резким золотистым цветом, яркая, горячая вспышка, прежде чем она безвредно распахнулась, и блеск потускнел. На секунду никто не шевелился, никто не дышал, и все замерло. Гарри, с ее историей крестражей, знала, что даже самые невинные на вид вещи могут оказаться катастрофически опасными. Достаточно было только посмотреть на саму Гарри, чтобы прийти к такому предположению. Обе девушки медленно и осторожно потянулись за палочками. И только после того, как Гермиона в пятый раз осмотрела коробку, Гарри увидела, как плечи Гермионы облегчённо опустились, а её собственная палочка безжизненно упала на бок, а крик проклятия на кончике её языка скользнул обратно по горлу, словно густое масло. Лениво она задавалась вопросом, исходил ли вкус меди от ее собственной крови или от разъедающего ощущения Авада Кедавры, прошедшего через несколько мгновений с ее губ. «Кровавые обереги. Кажется, Лили и Джеймс хотели, чтобы только ты открыла это. Ты и…» Гермиона еще раз взмахнула палочкой, маленькие завитки голубого дыма закрутились в руны, а затем исчезли с предсмертным клубом дыма в воздухе. «Ремус и Сириус. Что бы ни было внутри, они хотели защитить его. Это какие-то противные обереги». Гарри уставилась на коробку. И смотрел. И смотрела. И смотрела. Сердце грохотало в ушах, выгоняя все мысли из головы, делая дыхание прерывистым и резким. Наконец, как будто она не контролировала свое тело, Гарриэтта протянула руку и полностью открыла крышку. Она не знала, чего ожидала: черный дым, голос Томаса Риддла, костлявую руку дементора, но то, что она получила, было гораздо менее визуально гротескным, но необычайно более зловещим. Наверху лежала небольшая стопка пожелтевших вырезок из газет. Подойдя поближе к коробке, Гарри взяла небольшую стопку и пролистала статьи. Названия только заставили ее замешательство перерасти в полное замешательство, охватившее каждую клеточку ее тела. Проблемы чистокровного бесплодия растут, волшебный мир находится на грани исчезновения?... Усыновление растет по мере падения рождаемости... Волшебный приют, дом миссис Блумерс для одаренных детей, находится под расследованием министерства после обвинений в нарушении временного закона болотном учреждении... Обнаружен всплеск исторических похищений магглорожденных, чиновниками министерства, в то время как агентства по усыновлению пытаются представить официальные документы... Пятьдесят три волшебника арестованы и приговорены к тюремному заключению в Азкабане за незаконное использование маховика времени, выдачу себя за маггловских социальных работников и более тридцати случаев похищения и продажи магглорожденных агентствам по усыновлению... Миссис Блумер пропал без вести, поскольку Визенгамоту предъявлено обвинение… Усыновленные дети возвращены под опеку министерства, но не все дети найдены… Вслепую, почти в спешке обшарить коробку поглубже, ибо, о чем, Гарриэтта не знала, она с трудом удержала одну связную мысль, она передала статьи Гермионе. Пока ее подруга начала усердно просматривать статьи слово в слово, Гарри снова углубилась в коробку, перебирая ее. Там были две фотографии, золотая цепочка, наполовину скрытая внизу двумя конвертами, смятыми и пожелтевшими от солнца. Конечно, первое, что привлекло ее внимание, — это фотографии. Они выглядели старыми, с загнутыми краями и шелушащимися краями, блеска давно не было. Самым большим было групповое фото, черно-белое, почти слишком экспонированное. Группа мужчин, одетых в какую-то униформу, стояла вместе, улыбаясь и смеясь, сбившись в кучу. Все они были в брюках и в рубашках, застегнутых на все пуговицы. На головах, в разной степени, надеты кепки восьмиклинки. Три женщины стояли в стороне, две помоложе и одна, очевидно, матриарх своей группы, близко, но со своей маленькой группоц в стороне. Они выглядели веселой компанией. — Черт возьми, Гарри, ты так похожа на него! Сказала Гермиона с недоверием, протянув руку через плечо и осторожно постукивая по одной фигуре прямо в центре группы, гордо стоящей в первых рядах, все еще сжимая в одной руке новостные статьи. Гарри сдвинула очки на нос и присмотрелась поближе. Гермиона не ошиблась. Мужчина, хоть и был одет, как и окружающие, странно выделялся. Из-под его кепки она не могла определить цвет его волос, прямые они или вьющиеся, но Мерлину все остальное казалось слишком близким. Это были ее острые скулы. Ее линия подбородка. Ее вздернутый нос и острые брови. Даже его прикрытые кошачьи глаза отражали ее собственные, несмотря на то, что Гарри не мог отличить цвет по их монохромному оттенку. Перевернув его, она обнаружила, что задняя часть пуста. Никаких имён. Без даты. Ничего. Еще больше чертовых вопросов. Осторожно, как будто ожидая, что фотография рассыпется, она положила ее на стол и сосредоточила свое внимание на последней фотографии, черно-белой, как и предыдущая. Этот снимок был более… личным. Интимный. Этот мужчина снова вернулся, одетый точно так же, стоя рядом с одной из молодых женщин с предыдущей фотографии, с чем-то в руках. Здесь они выглядели моложе, такими молодыми, едва ли ее ровесниками, самое большее семнадцать. Волосы женщины были неприрученными, темными и с до боли знакомыми дикими локонами. На этом сходство не закончилось. Это были изогнутые губы Гарри, тонкая и длинная шея, гибкая фигура и бледная кожа. Затем она увидела сверток, увидела его по-настоящему, увидела пухлую маленькую ручку, которая высвободилась, увидела выглядывающий маленький яркий глаз, увидела одинокий ониксовый локон, выскочивший из обертки, и она всё поняла. Это была она. Эти… Эти… Они были ее биологическими родителями. Это… Это была семейная фотография. В безумии Гарри поискала фотографию, но снова ничего не нашла. Бросив его на стол, Гарри принялась обыскивать конверты. На этот раз удача наконец улыбнулась ей. Первым маленьким оказалось письмо, написанное незнакомым почерком, острым и заостренным, как и ее собственный. Дорогая Гарриетта, моя драгоценная маленькая девочка, Я надеюсь, что это письмо застанет вас счастливой и здоровой. Так много нужно сказать, слишком мало бумаги, чтобы записать это, и слишком много слез, чтобы испортить чернила, поэтому, пожалуйста, прости меня. Мы никогда не хотели, чтобы до этого дошло, я и думать не могла, что меня постигнет такая болезнь. Но времена тяжелые, еды мало, а денег еще меньше. Социальные работники уверяют меня, что это лучший вариант для вас, и хотя это разбивает мне сердце каждую секунду, я бы с радостью пролила кровь еще тысячу раз, если бы это означало только то, что у вас будет счастливый и здоровый дом. Видишь ли, я и твой отец, мы родили тебя молодыми. Слишком молодыми. Слишком наивными. Слишком зелеными. Тётя твоего отца, Полли, говорит, что это к лучшему, хотя я уверена, что она так говорит только потому, что у неё тоже сердце разбито. Я вижу ее слезы так же ясно, как свои собственные в зеркале. Они, социальные работники, говорят, что это будет ненадолго, пока мы не найдем работу и стабильный дом, но у меня такое чувство, будто я вот-вот потеряю тебя навсегда. Тем не менее, я молюсь, чтобы наше время в разлуке было настолько коротким, чтобы тебе никогда не пришлось читать это письмо. Тем не менее, если вы это читаете, то мои худшие опасения оправдались. Если да, знайте, что вас любят дорогая. Очень, очень сильно. Знайте, что мы отсчитываем каждый час до вашего возвращения. Знайте, что даже спустя годы у вас всегда будет дом с нами. Если ты достигла совершеннолетия, я молюсь, чтобы это было не так, и ты скоро будешь дома с нами, но если, пожалуйста, дорогая, возвращайся домой. 32, Уотери-Лейн, Смолл-Хит, Бирмингем. Мы будем ждать тебя здесь, сколько бы времени это ни заняло. Мы скучаем по тебе. Мы тебя любим. Всегда твои мать и отец, Лиззи Старк, Томми Шелби. Больна. Ей стало плохо. Сильно больна. Статьи, письмо постепенно, уверенно собирались воедино, но Гарри не могла этого переварить. Этого просто не могло быть. Не она. Нет. Резко, словно письмо обожгло ее кожу, заклеймило ее, Гарри отшвырнула его Гермионе, которая взяла его и прочитала так же спокойно, как и новостные статьи. Затем она порвала последний конверт в поисках того, что намеревалась обнаружить. Ее свидетельство о рождении. Это было ее имя, Гарриетта Ада Шелби… Г. А. Ш. У нее было второе имя, еще одно имя, прямо здесь, о котором она никогда не знала. Гарри не знала, был ли смех, вырвавшийся из ее груди, скорее смехом или плачем, или, опять же, чем-то обидным, застрявшим между ними. Над ним были имена ее родителей, имена, которые сейчас казались такими незначительными. Элизабет Старк, Лиззи и Томас Шелби. Был и ее день рождения, 31 июля 1906-го… «Фейк... Это чертовский фейк. Мы нашли не ту коробку, или это ошибка. Ужасная ошибка. Мне шестнадцать, Гермиона. Шестнадцать. Почему... Как... Они неправильно поняли мой день рождения. Я не родилась 31 июля 1906 года. Я родилась в 1980… 1980 году!» Гарри отступила на шаг, потеряв равновесие и путаясь в мыслях. Неправильно. Все это было ужасно неправильно. Это была шутка. Неприятная шутка. Кто-то подумал, что это будет смешно, но к чему? Убедить ее, что ее забрали из другого времени и продали на усыновление? Почему? Потому что популяция чистокровных сокращалась? Нет. — Гарри, вырезки — это не подделка. Это задокументировано. Я думаю… Гарри агрессивно покачала головой, кудри заметались вокруг ее головы. «Это глупая шутка! Я имею в виду, как мог…» Гермиона резко оборвала ее. "Гарриэтта." Гарри подняла глаза и увидела бледное лицо Гермионы. И все же Гермиона смотрела не на нее, нет, она смотрела вниз, на выблеванную коробочку, пепельная, с широко открытыми глазами и совершенно трезвая. Гарри проследила за ее взглядом, и именно тогда, именно тогда ее сердце подпрыгнуло прямо к горлу и выдавило из нее всю жизнь. Там, на дне коробки, скрытая фотографиями и конвертами, лежала золотая цепочка, но это была не просто золотая цепочка. Колеса вокруг подвески блестели и сверкали. Изогнутое стекло отполировано и чисто. Песок внутри золотой и мелкий. Там, со дна жестяной коробки, на нее невинно смотрел маховик времени. Свидетельство о рождении выпало из ее рук и упало на пол, словно лист, слетевший с ветки дерева, когда все, что, как думала Гарри, она знала, разбилось вокруг нее.