Наглый

      — Составишь компанию своему «папочке»?       Мегуми пожимает плечами.       Мыло приятно сушит ладони. Льётся обработана хлоркой вода из под крана, раздается мычания сзади. Это Сукуна — напевает мелодию, что когда-то насвистывал Сатору, когда на него никто не обращал внимание. Она неспокойная, призвана к привлечению внимания к себе. Вообще было схоже на мычания коров больше, чем на человеческий голос.       Он стряхивает воду с рук и старается не смотреть в зеркало. Ничего там нового не будет, кроме уставшего взгляда черных глаз и давным-давно застроенных скул. Как обычно; шрамы на коже, торчком торчащие волосы.       Сукуна терпеть не может, когда его игнорируют. Годжо когда-то точно так же скулил, тыкал пальцами, изображал гончую и пищал над ухом. За тринадцать лет Мегуми привык и к надменному взгляду Сукуны, и к смерти Сатору. Последний даже перестал приходить в кошмарах — в отличие от первого.       Мычание становится громче. Вместо ответа Фушигуро молча проходит через коридор на кухню. Сукуна тут же за спиной снова открывает рот:       — И в чем же я сегодня провинился? — недовольно спрашивает Рёмен.       Мегуми хмыкает. Есть смысл играть в кошки-мышки, когда ответ знают оба?       — Ты сам прекрасно знаешь, — монотонно отвечает он, наливая себе кофе в кружку.       — О, да. Может, потому что у тебя даже времени нет навестить могилу шестиглазого?       Может. Жалкое подобие «дружбы» их бывшей троицы держится только на общей боли. Его ответ: «Не могу, занят» где-то висит в недрах чата с Юджи. Кугисаки поставила аватарку — она сама на фоне счастливых Маки и Юты с их ребёнком на руках.       Совсем выпал из мира.       — Отцепись, и так тошно.       Сукуна входит в кухню и садится за стол, хотя стул под ним пустой.       — Хватит так громко думать. Раздражает.       — Вообще-то это ты мешаешь мне размышлять.       — Не спорю. Но, похоже, тебя все устраивает.       — Да нихрена подобного. — огрызается Мегуми, — Я, блять, скоро с ума сойду.       Сукуна выглядит довольным. Он никогда не ест и не пьёт, но требует, чтобы стол накрывали и на него. Проще согласиться, чем слушать ежедневные капризы. Заваривая чай, Фушигуро подаёт его Рёмену.       — Ну и дерьмо, — цедит Сукуна, глядя, как Мегуми садится, — хрень пьешь, а не чай.       — Могу собачий корм насыпать вместо закуски, хочешь?       Рёмен совсем не изменился — и неудивительно. Если Юджи даже в шестьдесят останется похожим на шестнадцатилетнего, то про проклятие и думать не стоит.       — Отрастить щетину?       — Зачем? — уныло интересуется Фушигуро .       — Тебе же нравится мужчины с щетиной, — невинно пожимает плечами Сукуна.       Мегуми не собирается на это отвечать.       Ему уже двадцать восемь — совсем недавно исполнилось. Он работает шаманом, будучи особым рангом. За плечами много чего — дружба, смерть товарищей, их похороны — Сатору сегодня, к слову, погиб аж пятнадцать лет назад.       После Сибуи мир узнал о существовании проклятий, хотя и не полностью. Правительство объявило, что тысячи погибших — дело рук террористической организации.       Масштаб катастрофы оказался слишком велик.       В первые недели после инцидента царила настоящая паника. Закрытые совещания шли круглосуточно. Внедрённые шаманы подверглись жёсткому давлению: их обвиняли в некомпетентности, требовали полного отчёта. Некоторые чиновники предлагали немедленно раскрыть правду обществу и объявить шаманов государственной силой. Другие, напротив, требовали ещё сильнее загнать их в подполье и установить тотальный контроль.       Особенно тяжело было, когда речь заходила об Итадори — суд решал, считать ли его преступником или жертвой.       А сам Мегуми? Он стоял под взором сниходительных глаз, где никто не понимал саму суть Сукуны — они все, эти обычные люди, не знают каково это — быть в своём теле, но не управлять им. Его судили так же нудно и дотошно, но, к счастью, смогли отбелить.       Хотя он убивал людей.       Итадори, кстати, признали виновным. Посадили на пять лет в колонию, благо выпустили через четыре года — за хорошее поведение.       Сукуна напротив довольно улыбается. Мысли о смерти, о Сибуе, о воспоминаниях, которые Мегуми крутит в голове как старую шарманку, приносят ему настоящий экстаз.       — Знаешь, ты мне всегда казался интересным, — размышляет вслух Рёмен, — люди жалкие, а ты — другое дело. Самый жалкий из всех.       Фушигуро пропускает фразу мимо ушей. Или нет? В двадцать восемь лет уже положено размышлять о собственной жалкости?       Юджи теперь учитель. Его ученики липнут, как пчелы на мёд, обожают, таскают подарки и просят показать технику. Нобара тоже вернулась в шаманы, работает где-то в Киото, но пути их случайно почти не пересекаются — раз в год максимум, и то по делу.       Готовила его жизнь к такому?       Каждый день одно и то же: работа, пустая квартира, голос в голове, который не замолкает даже когда он пытается спать.       На карте лежат деньги — много, Годжо завещал квартиру и несколько миллионов, но большая часть ушла дальним родственникам, которых он даже не помнил в лицо. Толку от них никакого. Деньги просто цифры на экране, которые не могут выкупить ни одну ночь без кошмаров и не вернут того, кого он убил.       Своими руками разрезал наставника, своими же руками убил сестру — кровь была тёплой, липкой.       Мегуми поднимает взгляд на пустой стул напротив:       — Как думаешь, реальный Сукуна ответил бы так же?       — Реальный я, щенок, вообще бы не стал с тобой базарить, а просто вырвал бы тебе кишки и заставил жрать их, пока ты ещё дышал, — грубо рычит он. — А этот плод твоей гнилой башки отвечает так же, потому что ты сам меня таким слепил, слабак.       Виноват ли Фушигуро во всём, что произошло? Когда он смотрит в зеркало, иногда на лице проступают чёрные полосы — клеймо, впечатано на всю жизнь.       — Как тебе идея убраться из моей головы?       — А зачем? — Сукуна удивленно моргает, — Мне и тут удобно.       Теперь уже Фушигуро неопредленно мычит. Через три минуты ему пора вставать и идти на миссию — он живет работой. Не сказать, что это его не устраивает — скорее в тишине своей квартиры пустота давит. Бесконечная, белая, с голубыми глазами по середине.       — Ты... Со мной уже как двенадцать лет.       — Я?! — смеется Сукуна, — это не я с тобой, а ты со мной, парень.       Этот Сукуна плод его воображения и больного мозга — или часть души, что осталась вместе с телом. Никакие таблетки, терапия, что раньше была чуть ли не ежедневная — ничего не помогает. Рёмена невывести никак из его разума.       Кофе невкусный. Он встает, убирает свою кружку и чужую в раковину. Выливает остывший чай.       — Зачем? — как-то вяло спрашивает Мегуми, — Ну, для чего? Есть ли смысл в реках крови, что ты принес в мир?       Сукуна — галлюцинация. Он знает всё, что знает Мегуми. Он и есть Мегуми, просто отобравший личную подушку вождения.       — Я не знаю, — смиренно отвечает Рёмен, — ты задаешь этот вопрос из раза в раз, но что я могу сказать? Хотел силы, власти, избавиться от скуки? Что, пацан, что ты хочешь выбрать снова, в попытке оправдать свою слабость?       Фушигуро спал сегодня три часа. Он не прывык жаловаться, но, кажется мир поехал вместе с ним.       Он ничего не выберет. Прошло уже тринадцать лет. Пора бы забыть.