Fyodor's Brilliant Plan

      Darts＆Sports Bar как никогда полон людей в пятничный вечер. В больших пьяных командах японцы с удовольствием и шумно играют в бильярд, попутно помимо шаров в лунках, заталкивая в себя парочку-троечку коктейлей для настроения. Местная коктейльная карта сводит с ума от своего разнообразия даже алкогольных знатоков. Одной ночи точно будет мало, чтобы полностью испробовать её меню и выбрать для себя фаворитов.       Но в такой резвой компании, обязательно найдется местечко и для тех, кто хотел бы отдохнуть в покое, несмотря на скопление людей. А также обязательно будет местечко, где более богатые игроки смогут насладиться вечером в роли золотой молодёжи, снимая на несколько часов VIP комнаты, за дверями которых всегда царило буйное веселье. Для людей же попроще, всегда были открыты тихие зоны отдыха, где распластавшись в мягком кресле, можно наблюдать за спортивными играми, не торопясь распивая прохладную соджу.       Это место понравилось Ацуши с первой минуты его пребывания внутри. Акутагава же вначале отнёсся к спортивному бару с презрением. Много людей, постоянный шум, чувство дискомфорта из-за десятка случайных на него взглядов. Он не серая масса, его лицо узнаваемо, что не давало возможности расслабиться. Он выглядел диковатым и неуместным, напоминая щенка, который случайно увязался за человеком и ушел от матери, без малейших знаний о том, как ему вернуться домой. Правда потом, благодаря нескончаемому оптимизму и толкающему на подвиги энтузиазму Накаджимы, Акутагава стал терпимее. Иногда даже входил во вкус, получая удовольствие от игры.       Ацуши нашел своеобразный ключ к мафиози и к налаживанию более тесных с ним связей. «Займитесь чем-нибудь активным, дружеское соперничество сближает».       Накаджима самостоятельно и случайно пришел к данному выводу. Пришлось поработать над тем, чтобы Рюноске не воспринимал поражения в бильярде на свой счёт, из-за чего закрываясь в себе и делая три шага назад от тигра, вновь выстраивая между ними оборонительную стену. Ацуши максимально поддерживал Акутагаву во время дружеских партий, учился вместе с ним правильным владением кия и техникой загона шаров. Он показал мафиози тот славный дивный мир, где соперничество может происходить не с целью превосходства оппонента, а где соперничество – лишь способ игры, что-то вроде особенного порядка, где совсем не важно быть лучшим. Ацуши не расстраивался собственным проигрышам, искренне поздравляя Акутагаву с победой, но при этом и всегда находил за что похвалить парня, если вдруг он проигрывал или не достигал желаемого результата.       И это не всегда было легко. Акутагава ненавидел жалость к себе и наотрез отказывался играть в поддавки, но свои первые проигрыши он принимал слишком для себя болезненно, как бы при этом его не старался разубедить Ацуши. Но в глубине черных, почти бездушных глаз Рюноске, Накаджима мог разглядеть еле заметный блик надежды, счастья и радости, когда у исполнителя Портовой Мафии получалось его обыграть. Или когда Рюноске действительно верил в его похвалу. Акутагава при первых победах сначала злорадствовал, лелея свой выигрыш, но через какое-то время он стал делать совсем для него несвойственные и невообразимые вещи – стал поддерживать Ацуши в ответ, стараясь похвалить его за достойную игру, а также убедиться в том, что тигр не затаил на него обиду или злобу из-за поражения.       Вскоре из дружеских игр, бильярд оброс около романтическим кружевом. Пусть первое время они оба готовы были признавать это дружескими встречами, на деле все стало принимать иной контекст. Акутагава однажды ужасно опоздал, а Ацуши хоть и попытался скрыть свой обиженный вид при нём, но не успел этого сделать, ведь Рюноске вручил ему огромный букет из подсолнухов. Но, вряд ли вручил, технически, он почти было бросил цветы в лицо Накаджимы, стараясь при этом игнорировать своё убойно колотящееся сердце.       Ацуши играет левой рукой. Шары летят безошибочно… Ему нельзя сделать ни одной ошибки... Он хочет произвести впечатление, но он случайно поднимает взгляд от кия на долю секунды, отвлекаясь от бильярда. Словно кто-то заставил его поднять взгляд. И тем самым Ацуши совершает ошибку. Свою роковую ошибку.       — Только не это... — с мольбой протянул эспер, стоило ему заметить знакомый силуэт в дверях. Как жаль, что его молитвы не были никем услышаны. А если кто-то и услышал его зов, то явно им не проникся. Акутагава с удивлением мелит кий, кладет "своего" в середину и нацелившись на последний шар с треском на клопштоссе всаживает в угол. Победа достаётся ему.       — Ты в порядке? — Акутагава поднимает на Накаджиму глаза. Он мог бы спросить и так : "Все в порядке?", но предпочел именно "Ты в порядке?".       — Акутагава, я...       Но слова Ацуши были перебиты весёлым голосом.       — Так обычно и непринужденно, — детектив осматривается по сторонам, без стеснения подходя к бильярдному столу двух эсперов, впитывая в себя игривую атмосферу спортивного бара. — Ты был прав, тут круто.       На лице Накаджимы застыла не читаемая эмоция, когда он вначале внимательно изучил улыбающееся лицо наставника, а затем случайно заметил его спутника...       — Мы одеты не по случаю, — с удивительной лёгкостью замечает Достоевский, давая намек на их статный вид, замечая тотальное удивление на физиономии мальчика-тигра. Оба в костюмах, словно господа собирающиеся минимум на прием к королеве, чем на игру в бильярд. Ацуши не мог поверить своим глазам. Он вряд ли мог совместить Фёдора с таким странным и неподходящим для него местом. Тем более, с таким спокойствием и даже неким воодушевлением от нахождения внутри спортивного бара.       — Да он всегда такой, — отвечает Ацуши, открыто намекая, что "не по случаю", здесь была не только одежда, но и кто-то ещё. — Дазай-сан, бильярд был примером, а не приглашением!       — И всё же, — Дазай разводит руками по сторонам, голос его звучит максимально непричастно, будто происходящее всё чистой воды случайность. — Предложение было восхитительным. Был рад встрече тебе и Акутагаве. Всегда приятно увидеть старых знакомых в компании новых, не так ли?       Рюноске, казалось, на секунду сжался от собственного упоминания из уст бывшего наставника. А Ацуши начал быстро искать выход из получившейся ситуации, пока ключом к разрешению не стал сам шатен.       — Наверное, это и впрямь вышло не очень уважительно в отношении моих друзей... Прервать их дружескую встречу в пользу двойного свидания... — Дазай прочищает горло, продолжая. — Фёдор Михайлович, знакомьтесь, это Накаджима Ацуши и Рюноске Акутагава. И видимо, мы сыграем в другой раз... Не вижу больше свободных столов для игры.       — Рад знакомству, — достаточно дружелюбно ответил на слова Дазая Достоевский, в основном относя знакомство к фигуре исполнителя Портовой Мафии. С Ацуши Фёдор был уже более-менее знаком. — Не думаю, мы не зря пришли. Если бы сказал, куда мы идём, то я бы признался, что чертовски хорошо умею играть в бильярд.       — Скорее дьявольски хорошо, — парирует Дазай.       — Хотите сыграть партию с нами? — спрашивает Ацуши. Конечно, в душе он не очень жаждет этой игры, да и в целом, был готов высказать весь накопившийся на Дазая негатив, но он так привык быть хорошим, что не смог умолчать и не предложить. И пусть он будет предсказуем в своей доброте, это не страшно.       — Не в силах отказаться от данного предложения, — с благодарностью отвечает Достоевский, беря в руки кий. — Начнём заново.       Никто не сомневался в исходе игры: когда Достоевский начинал партию, он обычно завершал её «с кия» — то есть сразу загонял в лузы все 8 шаров, не предоставив сопернику права на удар. И с невероятным мастерством он продемонстрировал свои спортивные достижения в бильярде. Дазай был в восторге, его глаза заворожено следили за движением кистей рук, прекрасных рук, ведь сам кареглазый не сбил ни одного шара, ссылаясь на то, что никогда не был везунчиком в такого рода играх, а Ацуши застыл на месте, опуская кий в пол, наблюдая за точными движениями победителя.       Акутагава стоял рядом с ним, их плечи слегка соприкасались, поэтому рука Накаджимы осторожно, словно с просьбой, коснулась пальцев Рюноске. Исполнитель Портовой Мафии отвернул голову в сторону, но пальцы их соединились. Рука мафиози была холодной, но успокаивающей. Ацуши наконец-то выдохнул, ведь Акутагава не ушёл. И всё не так плохо, как могло бы сложиться.       Через какое-то время Дазай отошёл, меняя свою локацию от игрового стола к барной стойке. Его интерес привлекла праздничная маргарита с пляжным зонтиком в руках бармена и двое мужчин, слегка обросших щетиной, гладящих золотую статуэтку гепарда, при этом постоянно перешёптываясь между собой.       — Интересный выбор для сувенирчика.       Комментирует Осаму, убирая пляжный зонтик и вливая в себя маргариту, с грохотом возвращая пустой бокал на стойку.       — Ээ..пдипроч... — еле шевеля губами, проглатывая почти все гласные, грубо отвечает один из сидевших, упираясь лбом в поверхность барного стола. — Прочь.. прочь.       — Без проблем, приятель.       Дазай подхватывает какой-то коктейль, в последний раз глядя на симпатичного гепарда в чужих руках, довольно быстро ретируясь к своим знакомым лицам.       — Как успехи в новой партии? — Дазай возвращается с широкой улыбкой, меняя кий из рук Достоевского на стопку с каким-то авторским алкогольным коктейлем. — В следующий раз будем играть во что-нибудь другое. Во что-нибудь, где я играю лучше всех.       — Не преуменьшай своих заслуг, — Фёдор делает глоток, перенимая шот, взгляд его скользит по лицу детектива. — И всё же, мне крайне интересно узнать, что послужило причиной нашего сегодняшнего выхода в свет?       — Тебе же понравился бильярд, — Осаму облокачивается на бортик игрового стола, изображая позу для лёгкого заигрывания. — Разве это не главное?       — Бесспорно. Но что-то даёт мне намеки, что это не единственное главное событие за этот вечер.       — Правда? И что же тебе на это намекает? — Дазай наклоняется ближе, его волосы слегка падают ему на глаза. На его загадочные, слегка плутовские глаза, готовые поведать демону о чём-то большем, чем то, что было высказано вслух. И Дазай делает это специально. Специально напускает на себя небрежность, зная что это зародит желание немедленно прикоснуться к его волосам.       — Много фактов рисуют для меня притягательную картину, — тонкие пальцы эспера зарываются в каштановые волосы, открывая лицо детектива от лишних прядей, а голос Фёдора становится словно тише, интимнее. — Очень много фактов.       — И хоть один приоритетный? — щека Дазая прислоняется к ладони Фёдора, не теряя зрительного контакта.       — Это...       Достоевскому не суждено выделить хоть что-то. Воздух пронзает вопль.       — ПОМОГИТЕ! ЗДЕСЬ ОТРАВИЛИ МУЖЧИНУ! ОН ЗАДЫХАЕТСЯ, НА ПОМОЩЬ!       Игривость пропадает из позы детектива. Он сразу приходит в себя, вырывая сознание из влюбленной эйфории, заканчивая с публичными проявлениями нежности. Кто-то истошно звал на помощь, раскидывая семена для прорастания паники среди отдыхающих. И нужно было срочно принять меры. Взять на себя внезапную ответственность в критической ситуации. И именно в такие моменты шатен не поднимается до уровня своих ожиданий, а падает до уровня своей подготовки. И он знает, что готов... И что сегодня день геройств, ведь иначе неизвестно, откуда в нем сегодня столько энергии и энтузиазма.       — Дазай-сан... — начал было Ацуши, пытаясь разобраться в ситуации, но Осаму взял всё в свои руки, соображая быстрее, чем сам того ожидал.       — За барной стойкой. Вон там, — шатен указывает пальцем на упавшего на пол мужчину, хватавшегося руками за воздух, заливающегося хрипами и начинающего задыхаться. — Пойдём, посмотрим поближе.       — Это опасно! — мгновенно возразил Ацуши.       — Тем это и интереснее. Раз опасно, займись эвакуацией людей из бара. Начинай осторожно снижать уровень потенциальной опасности для окружающих. Акутагава поможет тебе, — исполнитель Портовой Мафии кивнул. Однако, следующие слова Дазая вряд ли адресовывались Ацуши или Акутагаве. — Мне жаль. Это просто отвратительное свидание.       Детектив не смотрел в этот момент в глаза Достоевского, лишь прошептал ему это, возможно искренне сожалея, что планы его накрылись пеплом, как когда-то Помпеи. Осаму прошел мимо мужа, всё же не найдя сил взглянуть на него, зато стремительно настигая человека без сознания. Но Фёдор не разделил этот вердикт. Промолчал, верным спутником следуя за Дазаем, вставая над задыхающимся человеком. Дружелюбная и располагающая атмосфера спортивного бара рассеялась в панике и криках, сводясь только к пострадавшему с острым недостатком кислорода.       — Ты учуял это сразу, как только мы подошли, правда? — Дазай повернулся и взглянул Фёдору в глаза. — Пахнет какой-то химией.       — Трихлорметан, – тихо подтвердил Достоевский. – Хлороформ. И что-то ещё, — носком своего ботинка эспер, не совсем этично поворачивает голову мужчины на бок, обнажая его шею, из которой торчал маленький инсулиновый шприц с неизвестным содержимым на самом кончике канюли. — Укол красоты.       — Укол красоты? — Дазай присаживается на колено перед человеком без сознания, стараясь прощупать его пульс. — Что это ещё за название для такой жестокой вещи? И вы, да, вы! — Осаму резко поднимает взгляд на бармена за стойкой. Он вздрагивает. — Вызовите наконец-то скорую, черт возьми! Не стойте столбом... И аптечку мне, срочно!       — Странно, что ты ещё не сталкивался с этим. Укол красоты это сыворотка созданная на сильнейших токсинах, обычно вызывающая паралич дыхательной и других мускулатур, потерю сознания, да и в целом, крайне опасная вещь в руках не устоявшегося убийцы, — Достоевский смотрит как бармен незаметно подкладывает аптечку под руку детектива. — В Европе благодаря ней было зафиксировано уже более пятидесяти смертей.       — И сыворотка действует?       — Да, он умирает.       Пульс уже не прощупывался, возможно, он мог ещё пробегать на магистральных и главных артериях, но на лицо выбивался лишь один факт — максимум ещё несколько минут и жизнь полностью угаснет в этом человеке.       — Уже вызвали скорую? — Фёдор кивнул. — Чтож, бригада уже в пути.       — Он может не дожить до их приезда. Нужно реанимировать.       — Антидот есть? — в карих глазах Осаму зажёгся не самый здоровый интерес.       — Да, но нет, — Достоевский также присаживается перед человеком на полу, лёгким движением вынимая из его шеи шприц. — Антитоксин замедлит нейротоксин, но не остановит паралич. Нужно чем-то повысить ему пульс.       — Что-нибудь наркотическое?       — Может сойти за правду.       — Чем-то вроде... Кокаина.       Дазай подрывается с места и осматривает стойку за баром. Darts & Sports Bar опустел в мгновение ока. Ацуши и Акутагава прекрасно сработались. Однако, спасая себя, люди часто забывают забрать с собой что-то по-настоящему ценное. И речь не о брендовой сумочке и дорогом телефоне. Например, та самая замечательная статуэтка позолоченного гепарда осталась стоять возле недопитого висмута. И именно этот гепард с необычайной удачей протянул лапу помощи Дазаю.       — Это что... — приподняв бровь, обратился демон к детективу, замечая в его руках вычурный сувенир.       — Сахарная пудра, — Осаму разбивает гепарда о пол, доставая из осколков маленький пакетик с белым содержимым. — То, что сможет повысить пульс.       — Как ты узнал?       — Тут заначка. Я изредка поглядывал на бар. Сидели тут несколько мужчин... Со слишком широкими зрачками и довольными лицами. Один из них его тут наглаживал, да и что ещё спрячешь в гепарде?       Достоевский почти незаметно, но улыбнулся. Он вскрыл аптечку, изучая её содержимое. Из реанимационных препаратов подходящих не было, зато оказался герметичный пакет с физраствором.       — Из имеющегося, — подытожил Фёдор. — Грамм кокаина, 200 мл физраствора, — эспер смешивает два вещества в один раствор, собирая его в шприц на 10мл. — Лидокаина нет? Нет...       — Круто, не беда, — Дазай забирает из его рук антидот. — Просто хорошенько потрясём. Будет беда?       — Нет, нет... — задумчиво отвечает Достоевский. — Только если я ошибся с дозой. Лидокаин предотвращает смертельную аритмию.       — Он бы и так умер. Дважды мы его не убьем.       Это была горькая, но правда. Вряд ли они сейчас могут сделать хуже тому, кто одной ногой уже шагает по райскому песку, а второй всё ещё находится на холодной и тленной земле. Дазай взболтал готовый раствор, снимая со шприца колпачок, выдавливая первые капли на кончик иглы, избавляясь от воздуха. И руки его почти не тряслись.       — Осталось сделать прямую инъекцию, — взгляд Фёдора метается от шприца на Осаму и обратно. — И вновь запустить сердце жертвы.       — Так... Классно... Финальный шаг мы сделаем инъекцию прямо в сердце, — детектив расстёгивает рубашку мужчины, обнажая его грудь, удобнее хватаясь за шприц. — Это сработает... Наверное...       — Тебе не обязательно это делать самому, — даёт последнее предупреждение Фёдор, готовый перенять шприц с антидотом. — Я всегда знал, что ты не из робкого десятка. Но это явно не то, что можно было предположить или предугадать.       — Нет, я более чем в себе уверен. Образование, конечно, далеко от медицинского, — Дазай улыбается. — Но в каких-то вопросах, я сродни профессионалу. И уколы. Ненавижу их. Ну всё! Раз... — шатен делает раскачку, словно сейчас он будет бросать дротик в цель. — Два...       Третьего уже не было. Дазай с размаху входит иглой в область сердца. Максимально опасное вмешательство. Максимально опасная ситуация. Антидот постепенно спускается, проникая под кожу, устремляясь в сердце. Решительность — хорошее качество. Жаль только, что дуракам оно свойственно более, чем умным. Дурак не понимает сложности ситуации, не предвидит её последствий и действует быстро, потому что хватается за первое попавшееся решение. А у Дазая просто не было выбора. Время поджимало, а на кону стояла чья-то жизнь.       Шприц опустел.       Прошла минута. Самая долгая минута в жизни детектива из Вооруженного Детективного Агентства. Дазая охватил стресс от рухнувшей надежды. И вновь взглянув на человека перед собой, шатен холодеет от ужаса, облизывающего каждый его позвонок.       — Мне жаль, — говорит Достоевский, касаясь своей рукой плеча эспера. — Мы сделали всё возможное.       Ещё минута.       — Нет...Нет, — Дазай в отрицании мотает головой. — Это было слишком хорошо. Слишком правильно. Результат не может... Просто не может...       — В жизни нам даются суровые уроки, — даже с какой-то лаской произносит Достоевский, не убирая своей руки с плеча шатена. — Но после этих уроков жизнь становится другой. Невозможно быть тем же, кем ты был, когда хоть на мгновение ты вышел за пределы привычного, оказался на пороге иного бытия.       Минута.       Дазай закусил изнутри щеку. На него снизошла стадия отрицания. Почему-то в его голове работала установка, что совместная работа с Фёдором по реанимации чужой жизни не должна, не могла закончиться провалом. На сердце неприятно заскребло... Может пора понять то, что Дазай давно более не живёт как у Христа за пазухой? Понять простую истину, что жизнь не расклад в картах, где можно запомнить каждую и знать, какая следующей выпадет на стол...       Но кажется, что у почившего мертвеца дрогнули пальцы. Совсем незаметно, будто бы и показалось. Осаму напрягся всем своим естеством, абстрагируясь от внешнего мира. Он был полностью прикован к лицу мужчины. Полуприподнятые тяжелые веки, под которыми серел тусклый и неподвижный зрачок. Он дрогнул. И вдруг озарился светом, словно загораясь ярким пламенем.       — КХЕ, КХЕ, КХХХЕЕЕХ!       Лёгкие резко раскрылись, мужчина судорожно задышал, страшно выпучив глаза, ловя широко раскрытым ртом живительный воздух, громко кашляя и краснея.       — Dominus vobiscum!       Вымолвил Достоевский, пока полностью вымотанный детектив медленно опускался на пол, откидываясь назад и закрывая глаза. Они сделали это.

***

      Прохладно.       Сквозняк по коленям ластился, не кошкой, а старым холодным ежом. Гусиная кожа растянулась по всему телу, а костюм и пальто не греют. Дазай немного пыльный от пола на котором ему пришлось отдохнуть и немного "аффектный", ещё не совсем отойдя от завершения вечера в Darts & Sports. Как в полудымке в сознании пробегают вырванные эпизоды — мелькает бригада скорой помощи, какие-то разговоры, сливающиеся в нечленоразлельный гул от нескольких лиц одновременно, кто-то споткнулся о раскинувшегося на полу детектива, а кто-то помог поскорее покинуть это место, пока его не оцепила свора журналистов и не нагрянула полиция.       И всё же, прохладно.       Дазай идёт сквозь вечерний туман и капли звёзд падают ему на плечи. Он вдыхает запах мокрого неба, глядя на спину в черном пальто, остановившуюся возле пристани, явно наблюдающую за отчаливающим торговым пароходом.       В портовых городах почти никогда не бывает настоящей зимы, с метровыми сугробами, заморозками выше -30° и ссаднящими ледяными ветрами. С каждым причалившим кораблем, с каждым вернувшимся домой пароходом, с каждой возвратившейся в порт лодкой, непременно и почти всегда проникает тепло с юга. Именно поэтому на коже оседает не снег, а лёгкая морось. Ведь сейчас ещё слишком тепло для вьюг, хоть в календарях уже и отмечено красным кружком Рождество.       Дазай молча встаёт рядом, наблюдая за выпускающим дым пароходом, пересекающим темную и безликую воду.       — Рискнуть собственным здоровьем и свободой, чтобы спасти жизнь постороннего, совершенно не знакомого человека, — говорит Фёдор, как только плечи детектива поравнялись с его собственными. — Людей, способных на это, почти не осталось.       — Немного необдуманный поступок, но одно хорошее дело ещё не делает из меня героя.       — Что бы люди ни делали, как бы они не старались верить в мир, они всё равно становятся теми, кем они являются, — где-то вдалеке звучит далёкий гул свистка. — Ты был хорошим детективом и был хорошим человеком сегодня.       Достоевский провожает взглядом пароход, который стремительно стал не больше льняного семечка на горизонте. Дазай смотрел на лицо супруга в этот миг. Этот ни кому не адресованный взгляд, как бы во вселенскую бесконечность или внутрь темных вод. Он был ему особенно близок.       — И все же, не герой. Я не герой. Или, по крайней мере, не я один. Просто... Неравнодушный человек, — Дазай засовывает руки в карманы пальто. Последние слова от демона звучат крайне знакомо. Кареглазый выдыхает. — Мы могли бы вычеркнуть этот день.       Слова детектива звучат как выстрел без оглашения дуэли. Фёдор поворачивается в сторону Дазая. Ему не нужно говорить слух о том, что сейчас ему требуются конкретные пояснения от шатена его слов.       — Было бы проблемой сделать вид, что его не было? Что не было планов, ничего не рушилось, ничего не предлагалось и ты ни на что не соглашался.       — Категорически нет.       — Не знаю, каким образом ты находишь силы терпеть меня, — вдруг озвучивает Дазай. — Я своеобразный магнит для несчастья. Бильярд! И даже в нём что-то нашлось, что-то пошло не так... Хотя, я вернее, был должен спросить, как ты находил в себе эти силы.       — Сегодня определено был знаменательный и незабываемый вечер, начиная со встречи в дверях. Ты мог наброситься на меня с порога, решая вопросы быстро и радикально. Но не сделал этого, а предложил...       — Свидание, — намного спокойнее, чем ожидалось заявляет Дазай. — Это было ужасно похоже на свидание. Или по крайней мере чуть-чуть. Слегка напоминало, можно было бы сказать. Напоминало ужасное свидание.       — Знаешь, что заставило бы это выглядеть совсем как свидание? — спросил Достоевский. — Удачное свидание?       — Слишком много вариантов. Начиная от создания машины времени, заканчивая подробным допросом и моими объяснениями, почему тебя дома встретит бедлам... — Дазай кивает головой, это ещё мелочи. — Может правда способна скрасить этот вечер? Душевный разговор? И если я не прав, то по завершению нашей беседы, ты сам ответишь на свой вопрос.       — Хорошие условия.       — Тогда... Ты был там, — приступил к делу Дазай, чувствуя, как зябнут руки в карманах. — И нанял какого-то глупца, который недооценил Рампо со своими способностями. Если конечно, ты не делал всё специально. Но ты ведь не глуп. И помимо Великобритании, ты прогуливался где-то ещё. Где-то между двумя убийствами... А ещё ты был ночью в квартире, в нашей квартире, но отчего-то решил не оставаться на ночь. О, верно тебе помешала компания?       — Глупца? — Фёдор пожал плечами, пока цепляясь только к первым словам своего мужа. — Что ж, я это признаю. Но видишь ли, глупых намного проще контролировать. Дай им цель и пачку наличных, и они твои.       — Хочешь сказать, что выбирал исполнителей за глупость? — уточнил Осаму.       — За это и еще за выраженную склонность к жестокости, которая чаще свойственна идиотам, — спокойно и простодушевно рассказывает демон. — Как найти людей, которые за деньги сделают все, что ты им скажешь? Искать таких, кто не будет спрашивать. Кто не начнет задумываться.       — Из всех моих вопросов тебя привлекли только глупцы?       — Останься бы я на ночь и не было бы бильярда, не было бы всего тебя, в таком славном диссонансе, — Достоевский улыбается краешком губ. — И я был на родине. Своей малой родине. Нет лучше места для зализывания древних ран, чем такое же древнее поместье.       Дазай выдыхает. И пар от его дыхания обрамляет лицо. Они оба знают, что сейчас идёт светская беседа. Что ещё слово, максимум два и проявится настоящая суть.       — Как много слов бурлит в моем мозгу. Переливается... Растворяется... Разрывается и соединяется вновь... — шатен поворачивает голову на Достоевского. Сейчас ему хотелось увидеть его лицо. — Вернёмся к делу? Всё началось с компромата. Компромата, которого никогда полноценно не существовало. Поверхностная информация, которая в правильных руках приобретает особую окраску.       — Так и есть. Это был гениально поставленный спектакль, на который купились все. Опасность, взорвавшая мир и положившая начало миссии по спасению безопасности и «мира во всем мире». Все средства были хороши. У меня появилось множество противников, много желающих встать под покровительство, много мятежников... В целом, все получилось немного сумбурно. Но в каждой стычке я имел свои плюсы: человеческий ресурс, авторитет, денежные ассигнации, новые возможности.       — Не слишком ли это в природе "обычных людей"? Желание поживиться за счёт чужого горя или счастья.       — Не всё людское мне чуждо, — аметистовые глаза блеснули. — Не веришь же ты в самом деле, что я не человек?       — Хм, я заметил твою любовь к театру. Ты начал работать по крупному начиная с первого послания на телефоне. А свадьба... Такой широкий жест, всё просто кричало о твоей власти и возможностях.       — Ты забыл упомянуть, что главным моим достижением на этом празднике был ты.       Дазай приподнял бровь, и Фёдор пояснил:       — Я смог получить в супруги самого известного детектива в городе. Дазай Осаму, бывший член Портовой Мафии, тесный друг Отдела по делам одаренных и ныне выдающийся эспер в Вооруженном Детективном Агентстве. Это ли не основной аргумент в пользу того, что у меня есть рычаги давления на каждую из трёх организаций? Каждый знал, что свадьба была вынужденной, — эта часть из рассказа демона словно не была настолько для него приятной. — И свадьба стала моментом триумфа.       — И видимо, сейчас ты достиг своей вершины. Подумать только, самый гениальный план, оказался самым простым, — но Дазай отчего-то улыбнулся, не придавая особой значимости этой улыбке. — Дай другим мысль и они разовьют из неё настоящий хаос, напугают сами себя и начнут борьбу с собственной тенью. Теперь ты можешь избавляться от себе неугодных личностей.       Фёдор сморщился, словно холодный ветер со стороны пристани пробил кожу и стал гулять по его венам.       — Мы ходим по тонкому льду, вижу, ты отчего-то активно намекаешь на себя. И уже не единожды.       — Нужен более яркий намек?       — Хочу услышать от тебя правду. Это же были твои слова? Если мы продолжим говорить намеками, то встретим рассвет прямо на пристани. Романтично, но не практично.       Дазай, в задумчивости, как будто что-то решал для себя, сильно сжал свои руки в кулаках, постепенно их расслабляя. Он придумывал и развивал несколько сюжетов их возможного диалога. Несколько ночей детектив точно представлял момент их встречи и... Момент своего признания. Когда он соединяет все намеки, рассказывает о личных замечаниях и в конце концов освобождает свою душу от этой неопределенности. Но реальность вышла непредсказуемой. Поэтому прикрыв глаза, Осаму отдает всё на волю судьбы, какой бы она не оказалась.       — Бильярд. Я следил за твоей игрой. И за твоими руками. А при встрече с тобой в квартиру проник шлейф тонкого аромата... Это был однозначно женский парфюм, но возвращаясь к рукам, а не запахам, — внутри кармана Дазай оглаживает своё обручальное кольцо большим пальцем. — Ты перестал носить своё обручальное кольцо. И скажу больше, ты даже понятия не имеешь, где оно сейчас на данный момент.       — Нет, я прекрасно знаю, где оставил его.       — Уверен, что оно у тебя в маленьком сейфе, имитирующем пепельницу? И где его больше нет, — с чувством лёгкого пренебрежения высказал Дазай, склонив бедра набок в наигранной небрежности. — Если люди женаты, они носят кольца вдвоём. Было бы странно, если бы кольцо было лишь у меня одного.       — Тебя расстроило, что я не ношу обручальное кольцо? — всего секунда, но во взгляде эспера искрой проносится удивление. — Дазай, это ведь никак не связано с тем, что неведомым мне образом, ты узнал, что ночью я навещал тебя не один?       Дазай вновь слегка закусил щеку. Именно об этой ревности с ним пытался заговорить Ацуши? И именно в эту цель и попадает Достоевский, даже не прикладывая больших усилий. Да, Дазая это расстроило. И возмутило. И...       — Что значит этот жест? — спрашивает Дазай, вынимая руки из карманов и вставая прямо перед лицом Фёдора. — В театре всё расписано по актам, акты по действиям, действия исполняются в ролях. И если мы актеры, то сейчас мне необходимо узнать, какой смысл в сее действие заложил режиссер?       Несмотря на прохладный ночной воздух, он почувствовал, как на поверхности его кожи выступили капельки пота.       — Твоё решение, Дазай. Здесь тоже нет ничего сложного. Полгода совместной жизни, не самый счастливый для тебя брак в противовес вкусу свободы, который ты точно ощутил и твоим новым возможностям, — ветер коснулся щеки Фёдора, зарываясь в его темные волосы. — Будем искренними к друг другу. Мне было совсем не обязательно убивать человека, который нанял головореза на тебя, ты понял это. Я в достаточной степени сволочь, чтобы стать достойным ответного светлого чувства, не принуждая и не завлекая на это роскошными перспективами.       Глаза детектива встретились с глазами Достоевского, и он понял, что демон оставляет ему право выбора... Хотя он не знал, что с этим делать. Совсем незаметно, почти не читаемо, но... Он нервничал. Нервничал потому что хотел уйти или потому что хотел остаться?       — Это может изменить отношения между нами, — продолжил эспер и увидел, как Осаму сглотнул.       — К лучшему или к худшему, как ты думаешь?       — Немного того и другого, я бы предположил. — тихо и честно сказал Фёдор.       Дазай должен был нервничать из-за этого больше, подумал он; но он не нервничал. Не совсем. Наоборот, кажется в эту минуту он испытал такое облегчение, что за спиной стали прорезываться крылья. Он угадал, он знал это с того самого момента, когда стоял возле картины с ангелами! Достоевский был в нем заинтересован. Он его любил, крайне своеобразно и витиевато, но этим и подводя детектива к выводу, что он и сам питает ответные чувства. Чувства, превосходящие соревнования двух гениев.       Дазай прижался губами к щеке Достоевского, низко, едва коснувшись уголка его рта. Он чувствовал, как эспер с трудом удерживает свой рот, чтобы не повернуть его, чтобы продлить игру еще немного.       — Что из этого мне рассматривать как твой ответ?       Дазай проигнорировал его вопрос. Вместо этого он широко улыбнулся, доставая из нагрудного кармана второе обручальное кольцо. И демонстрируя его супругу.       — Ты осознаешь, что ты сейчас предлагаешь?       — Полностью осознаю, — кивает головой шатен. — Это самый подходящий момент.       Дазай берёт в свою руку ладонь Фёдора и надевает на его безымянный палец обручальное кольцо. Там, где ему всегда было самое место.       Дазай отлично понимал, что прямо сейчас он добровольно и открыто соглашается жить рядом с возможно не самым надёжным человеком, от которого потенциально разило опасностью, но это больше не волновало его, а наоборот, будоражило кровь. Ему не важно, что будет потом. И ему совсем не важно, чтобы это было навсегда. Главное, чтобы сейчас они были вместе. Просто вместе. Вместе как враги, соперники, коллеги, друзья, любовники, супруги. Он закрашивал на нём цифры, как на картине по номерам, в конечном итоге решая оставить пару пустых мест. Не обязательно знать всё. Главное быть уверенным в том, что уже знаешь.       — Это признание в любви? — мягко спрашивает Фёдор, не отбирая своей руки от детектива.       — Это оно и есть. А теперь... Что заставило бы это выглядеть совсем как свидание? — Дазай слегка приподнимает брови, игриво улыбаясь. — Как удачное свидание?       Без всякого предупреждения свободная рука Достоевского легла ему на щеку, и детектива поцеловали. Глаза Дазая на мгновение удивленно расширились, а затем закрылись. Страстно желая любить, Осаму ответил на поцелуй, позволив себе приоткрыть губы и почувствовать нежное скольжение губ демона по своим. Язык тела — самый сложный из существующих. Словарей так много, на любой вкус, но трактовок жестов так мало, так однообразно. Но поцелуй — всё же один из самых верных способов внести ясность в сознание.       — Куда пойдем в следующий раз? — Фёдор отстраняется, но не очень далеко. Его нос холодный, когда он касается им носа детектива. — Во что ты говорил, ты хорошо играешь?       — Будет следующий раз? — Дазай ухмыляется, с неохотой отрываясь от поцелуев. — Я хорош в интеллектуальных играх, танцах, дартс, в заплыве по болоту на горном велосипеде и в "сорока кошках", — улыбка шатена становится чуть шире. — Холодно?       — Обязательно будет, — с уверенностью говорит эспер. Достоевский и правда холодный, и холод чувствуется даже сквозь кончики его пальцев. Осаму успел забыть о том, как плохо его малокровный муж поддерживает температуру тела. Но Фёдор говорит лишь: — Прохладно.       — Домой, пора домой, — Дазай снимает с себя шарф, заботливо накрывая им плечи супруга. Он бы и повязал его на шею Фёдора, если бы шарф не оказался настолько коротким. Открытую кожу вмиг пощекотал свежий ночной воздух, но детектив словно и не замечает. Его чуть покрасневшие руки расправляют шарф на чужих плечах. И взгляд Дазая в моменте встречается со взором Достоевского и тогда из уст выскальзывает нечто искренне и радостное. — Теперь и ты дома. И всё встало на свои места.