Fyodor's Brilliant Plan

      — Первое напоминание о тебе? Хм... Художественная лавка на окраине шумного проспекта, — Дазай стягивает с плеч пальто, профессионально забрасывая его на крючок. — Я только-только привыкал к боли от ранения.       — Меня слишком много в твоей жизни – ты не догадываешься.       — Я заметил, ты любишь решать мои проблемы ещё до того, как я понимаю, что это проблема. Действуешь издалека, но грациозно, тонко, со вкусом благородства.       — Необъяснимое тебя раздражает и нервирует, стучит когтем в мозжечок. Загадки не останутся без разгадок, а правильный ответ в конце кроссворда расстроит одухотворённый ум, — озябшими пальцами, Фёдор ослабляет шарф на шее. — Так с чего вдруг боль напомнила тебе обо мне?       — О, как бы не так! Зацепился за другой спектр, ещё мною не озвученный, — Достоевский выглядит заинтересованным, поэтому детектив продолжает. — Ангелы. Я рассматривал одну крайне интересную картину с двумя ангелами, как услышал свежую сводку новостей. Поднимаю взгляд и встречаю на экране... Берти и того подонка, что всадил в меня нож! Будь я недальновидным, то счёл бы это случайностью, чего явно быть не может. Когда случайность становилась справедливостью?       — Не Берти, а Бартон. Джеймс Бартон, — поправляет Фёдор, ступая на порог своего дома, плотно закрывая за спиной дверь. — И что случилось с приглянувшимся тебе полотном?       — Купили. Теперь прекрасные создания Рая украшают чью-то галерею в коллекции, а не доступны публике на общее обозрение. А жаль, тебе бы понравились. Конечно, далеко не «Сад земных наслаждений» от Иеронима Босха, но они бы славно смотрелись в твоём кабинете.       По неозвученным критериям хорошего свидания, свидание детектива и его мужа можно было записать в более чем успешное. Оно не закончилось быстрыми и неловкими поцелуями, с немеющими от смущения губами и постоянным потуплением взгляда, расхождением с горящими щеками каждого на свою территорию, не подошёл конец свиданию и на пороге, где один лишь взгляд способен дать ответ, суждено ли случиться второй встрече или точка на первом ещё не стоит, позволяя сопроводить пассию не только до дома, но и до комнаты, попутно начиная избавляться от внезапно ставшей лишней одежды, нашёптывая на ухо обещания звонить обязательно по два раза в день, напоминать о своей любви, засыпать с именем на губах и всегда быть рядом, пока горячие ладони заходят дальше под рубашку, порождая за собой волны мурашек.       — Ты начинаешь хромать, — Дазай приподнимает бровь, слушая продолжение фразы. — Когда слишком много ходишь.       — Я видел хромых людей и хромых собак, и те были вполне веселы, но я никогда не видел хромую лошадь, которая не убивалась бы из-за этой беды, — с ноткой веселья отвечает Осаму. — Теряю привлекательность в твоих глазах из-за такой мелочи?       — Таю́ надежды, что ты относишь себя к людям, а не к собакам и лошадям, — Дазай чуть улыбается, замечая, как лицо супруга меняется, стоило шатену высказать своё предположение о непривлекательности в других глазах. — Напрашиваешься на комплименты?       — Однозначно.       — Это самое глупое, что могло прийти к тебе в голову, — возникает заминка. Ещё холодные с улицы глаза Достоевского, находят тепло в самодовольных шоколадный радужках детектива. — Прекрасен. Так же, как и в день нашей свадьбы. Так же, как будешь выглядеть и через десяток лет спустя. Но всё же, начинаю жалеть, что подарил быструю смерть твоим обидчикам. Слишком щедрый это был жест.

***

      Впервые за долгое время, давно остывшая от ночей вне дома, потерявшая всякую надежду на возвращение, сторона Достоевского в постели, наконец-то приняла в свои объятия блудного сына. Забытый, но сердечный, знакомый звук от скрипа матраса, прогибающегося от нахождения второго человека возле себя. Вначале непривычно, ведь к одиночеству в постели, к сожалению, привыкаешь быстрее, чем впускаешь в него кого-либо.       — Не смотри в спину, я не люблю, — звучит второй скрип. Дазай и сам поймал себя на том, что выжигает клеймо на бледной коже супруга, но раньше этой мысли, с ним встречаются аметистовые глаза. — Смотри в глаза.       — Что-то в наших отношениях остаётся неизменным.       — И это не оставляет тебя равнодушным?       — Естественно.       В приятном сумраке спальни, что-то заставило демона слегка улыбнуться. Дазай от этого фыркает, просто продолжая смотреть на Достоевского, чётко осознавая, что он хочет изучить его всего, как карту, где границы размыты, а типографию ещё не до конца нанесли, оставив только самые главные ориентиры. Его необычные глаза темнеют ещё больше, словно они и не принадлежат человеку. Лицо мягкое, но скулы заострились. Белый цвет простыней отлично подсвечивает рельефность его лица, скулы, чуть запавшие глазницы, с таинственной тенью под глазами. В постели их разделяло несколько ничтожных дюймов, ведь без проблем можно было разглядеть, как вздымается и плавно опускается грудная клетка детектива при дыхании.       — Я уже дважды пытался подступить к тебе, — пока Фёдор говорит, Дазай чувствует прикосновение к своему колену, а дальше оно небрежно оказывается на бедре демона. Это было сделано так буднично, что Достоевскому удалось заставить жест казаться невинным. — И удивительно, всегда терпел поражение.       — Дважды это уже очень много, — уверенность в детективе не дрогнула, но в воздухе что-то обострилось. — В Библии же сказано «Не ложись с мужчиною, как с женщиною». А тебе очень нравится прививать божественный замысел в жизнь.       — «Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов». Восьмой стих четвертой главы Первого послания апостола Петра.       — Знаешь это по опыту? — Дазай вдруг ухмыляется. — О бывших в постели, мы ещё никогда не разговаривали.       — Давай пропустим разговоры о бывших, — сказал Достоевский, — Я живу достаточно долго. Хотя, может, меньше, чем ты думаешь...       Он позволил своим глазам блуждать по лицу детектива, от его карих глаз, которые, казалось, были сплошными зрачками, до слегка обветренных, коснувшихся перового мороза щек, остановившись на паре слегка приоткрытых губ и задержавшись там.        — Но отвечая на твой вопрос... — Достоевский заметил, как язык детектива метнулся, чтобы смочить нижнюю губу, а затем вновь посмотрел в глаза. — Да. Я знаю по опыту.       Они молча смотрели друг на друга некоторое время, напряженно прислушиваясь к скрытым мыслям друг друга. Дазай открылся первым, заинтересовываясь продолжением, не горя желанием выпускать этот диалог бесплодным из своих рук.       — Если это было так давно, ты знаешь, — карие глаза сверкают, явно в предвкушении. — Иногда нет ничего плохого в том, чтобы либо вспомнить что-то из старого опыта, либо получить новый. И быть не менее довольным.       — Я не видел смысла вкладываться в то, что не имело перспективы.       — Хороший бизнесмен. И ужасный любовник.       — Ужасный? — говоря это, Достоевский провел большим пальцем по скуле детектива, в касании стекая ниже, забегая за ухо, спускаясь по шее. Пульс по задней ушной вене бежит часто-часто. Возбуждение легко распознать в мелочах. — По чём тебе знать?       С этими словами Фёдор притянул бедра Дазая к своим. Осаму сглатывает, но не подыгрывает в невинности. Подаётся тазом вперёд, стирая все сомнения. Они только что уверенно перешли черту, но всё ещё играли в игру «подойди первым», чтобы выяснить, кто первым это вербально подтвердит. Невербально это подтвердилось ещё несколько месяцев назад, когда в доме появилась кофемашина. Ведь кофе не водится в этом доме. Но детективу необходима кружка кофеина с утра и три чайные ложки сахара в придачу, смешанные с жирными сливками.       Дышать становилось тяжелее, словно вместо лёгких в груди образовалась раскалённая свинцовая пластина. Дазай не знает стыда, либо превосходно делает вид, что долгосрочно забыл о нём, не намереваясь вспоминать. Но знает, как повысить лихорадящий его импульс, начинающий медленно сводить с ума, потирая давнюю неудовлетворённость, как кончики пальцев женский...       — Просто, — рвано выдыхает. Осаму закусывает губу. Где инициативность? Его супруг хочет, чтобы произошел грязный петтинг? Проверяет, будет ли детектив брать то, чем дразнят прямо перед глазами? — Думаю.       — Ах, просто? — пальцы демона не задержались за ухом. Они зарываются в загривок, оттягивая голову Дазая на себя, придавая этим его лицу что-то слегка мученическое, едва не выбив этим стон от разочарования. Вновь держит на расстоянии вытянутой руки. Это эгоистично, когда дело касается удовлетворения. Достоевский был в восторге от нетерпения Осаму, решив держать его на грани так долго, как только сможет. — Ты можешь смело предполагать всё, что хочешь.       — Ты можешь сделать со мной всё, что угодно.       Слова как выстрел, попадающий сразу в десятку. Осаму больше не согревает свою сторону в постели, наглея, прижимаясь ближе, будто готовясь сшить себя с демоном в одну фигуру. Детектив начнёт первым. Поцелуй под мочкой уха, в линию челюсти, вниз по шее. Наглость второе счастье для Дазая. Невероятно красив и уверен в себе, когда карие глаза подобострастны, а движения плавные, словно в подсознании сидит опасение, что происходящее сон. Неверный шаг и его сладкому наслаждению придёт конец. Горячие губы больше не коснуться бархата бледной кожи. Пленительные движения бёдер не приведут к оргазму. Всё развеется, как утренняя туманная дымка, стоит солнцу лишь сильнее разжариться.       — Что угодно, что не навредит тебе – я сделаю, — Осаму не сдается, память заточена на ключевые моменты. И Достоевскому это нравится. Нравится напористость, которую самое время остудить, чтобы не оставить крупицы неприятного послевкусия. — Твои слова?       — Дазай, — это звучит слаще, чем может звучать имя. Звучит приятнее, чем признание гениальности. Интимнее, чем раскрытие страшного секрета. — Я дам тебе всё, что ты захочешь.       Детектива притягивают от шеи обратно, поближе к лицу. Контроль во взгляде. Осаму игрив, как мартовский кот. Достоевский сложнее, как послушник перед искушением. Удивительно, столько силы спрятано в этом малокровном человеке, сколько могущества в тонких пальцах виолончелиста на не найденной виолончели. Violoncello. Solo. Воспоминания – яркие краски.       — И? — вызывающе. Взгляд Дазая ластится от аместистовых глаз до губ и обратно.       — Всё, включая меня.       Все иллюзии в сердце детектива превратились в реальность. Зрачки чуть расширены, дыхание в плоть обжигает. Демон больше не мог сохранять свою рациональность. Шаг за шагом он занимал больше пространства и шаг за шагом посягал на каждый вздох.       Оскверняя бога.       Завлекая в долгий поцелуй, позволяя своим губам обрушиться на чужие, ловя в рот сдавленный, трепетный стон. Холодный на сатиновых простынях, пылкий в проявлении ласки.

***

      Жить с ощущением относительной безопасности – привилегия. С юных лет работая в Портовой Мафии, связывая свою жизнь с риском и со смертью крепче морских узлов, Накахара Чуя никогда не задумывался о том, что единственный стабильный оплот в его жизни вот-вот пойдет на дно. Будь проклят тот чёртов день, когда родные стены перестали внушать доверие. Потому что начинается новая страница в его биографии. Жизнь под оптическим прицелом.

« Привет-привет! Нет времени объяснять, но с этого дня твоя жизнь находится под угрозой!»

      Вначале это кажется шуткой. Убогой шуткой. И не смешной. Кто рисует смайлики на посланиях, вещающих о скорых переменах? В Йокогаме водится полно уродов, от доброй части из которых, мафиози благополучно избавлялся на работе, не боясь испачкать руки по локоть в крови. Накахара не испытывал страх. Угрозы ласкают его слух, а мышцы уже начинают ныть, желая снять своё напряжение через пару ударов. Но его некто явно осведомлен в физической силе исполнителя. Мафиози чувствует, нет, он точно знает, что с нахождения первой записки, он больше не один. Кто-то находится рядом. Намекает о своём присутвиии глупыми посланиями, рисунками, предупреждениями. Вещи не трогает, сигареты не ворует и вина не распивает. Посуда вся стоит по местам, пусть через пару дней на холодильнике и оказывается приколотая на магнит бумажка « Подкоп был сделан, а команды убить не дали.»       У мафиози незажившее, ещё кровоточащее сердце, заканчивающаяся бутылка Бароло и не открытый палет с десятью пачками сигарет. Курить горько. И курение больше не помогает. Он бы удалил себе сердце, избавляясь от эмоций и кислой жидкости. Хотя бы на время, пока не станет полегче. Но жить приходится дальше и уже сейчас, жизнь не ждёт момента, когда ноша потеряет в весе. В любви мафиози не повезло. Раньше он не совсем понимал, что значит это «нравится». Но побочным эффектом его влюбленности стала предвзятость и привязанность, заставившие члена исполнительного комитета потерять способность мыслить объективно. Он давно научился не вспоминать с нежностью о доброте других и не зависеть от сиюминутной благотворительности, но стоило присоединить к этой цепочке мыслей всего лишь одно звено – Дазай – и всё это больше не имело смысла.       Раннее утро. Очередное и холодное, таким Чуя больше не ведёт счёт. Максимально бессмысленное занятие. Накахара только возвращается домой. Пропахнувший кровью, порохом и подвалами мафии, кожей салона, немного сладким ликёром, без отдушины табака. Не курит. Сигареты всегда под рукой, желания взять хоть одну в рот нет.       За окном выпадает снежная пурга, на лестничной площадке в кондоминиуме гуляет сквозняк, ключи с готовностью тянут карман плаща вниз, напоминая, что они до сих пор ещё не в руках, когда дверь уже перед носом. Внутренняя тревога отчего то запускает свой метроном, будто прозвучала команда приготовиться. Чуя резко оборачивается. Что-то скатывается вниз по ступеням лестницы с этажа повыше. А затем ещё. И ещё.       К ногам, в каком-то странном жесте, прикатывается яблоко. Но не сочное, налитое солнцем, румяное со всех сторон, а именно то, в котором уже поселилась гниль. Яблоко, что и издали кажется подозрительным. Червивое. Мёртвое яблоко. Очень напоминающее пронёсшееся лето, со свадьбой этого забинтованного придурка и заброшенной автобусной остановкой, с яблоками в пыли и странной женщиной. Этот человек вытравлен из твоего сердца? Чёрт возьми, если бы так оно и было. Дазай уже почти как полгода в браке, выслужился перед всеми, страну спас, компромат нашёл, а Чуя полгода разбирался со своими чувствами, явился по первому зову, целоваться полез, в любви признаваться. Наивный.       Плохим людям часто попадаются червивые яблоки. Накахара плохой человек? Он смотрит на этот фрукт, чувствуя, как разочарование смешивается с…чем? Удивлением? Неужели он ожидал другого? Неужели он верил в то, что его, такого особенного, минует чаша сия? Один счастливый конец для него, один разбитый брак для двух других. Сделка века. Вот только Дазай счастлив с тем анемичным ублюдком. И это счастье Накахара ему не воссоздаст. Как и яблоко. Тронутое червём, оно не вернётся на ветку, чтобы доспеть и упасть ещё раз.       Но... Раннее утро. Яблоки на площадке. И тишина ещё спящего дома. Происходит что-то сюрреалистичное. Знаки судьбы, лирические терзания героя. Чуя не герой в книжке. Он лишь случайно находится именно здесь, в именно этот момент. Окна закрыты. Под напряжением мигает белая лампа, освещающая лестничную клетку-холл. Пустынно и бездыханно в округе. Мафиози переступает через яблоки, намереваясь воспользоваться ключами и скрыться от мира за дверью.       Но яблоки на площадке это меньшее из зол. Чуя слышит скрип. Протяжно и жалко поют дверные петли, открывая перед исполнителем его же квартиру. Ручка дёргается так, словно невидимый консьерж трогает её с другой стороны, разбираясь, в какую сторону надо толкать. И появляется просвет, составляющий сантиметров пять, не меньше. А из него белая перчатка, вначале придерживающая дверь за край, а после манящая пальцем зайти внутрь.       — Пора просто с этим покончить, — Накахара не из робкого десятка. Напугать его непросто, особенно, когда весь день и всю ночь у Чуи была некоторая загруженность по работе. Загруженность и пистолет, спрятанный за спину, но оказавшийся в руке мафиози в этот момент. Предохранитель был снят. Семь пуль в обойме. Для идеального убийства ему хватало лишь одной. — Динь-дон, я дома.       Накахара открывает дверь, заходя на порог. Первые пятнадцать секунд всё тихо. Никаких белых рук в перчатках, как у фокусников или официантов из ресторанов мишленовских звёзд. Мафиози даже не услышал скрипа полов от движений за дверью. Возможность ошибки исключена, показаться ему не могло. Чуя пристально осматривает прихожую. Следов нет, отпечатков пальцев на зеркалах тоже, никто не встречает с порога. Тихо, будто он один. Ещё и дверь хлопает со спины, закрывается. Но для Накахары это не важно. Ему не нужен выход. Нет ничего проще и совершеннее, чем пистолет. Просто берешь и нажимаешь на спусковой крючок. У мафиози ведь и рука не дрогнет. Приноровился.       Чуя выходит в гостиную, не снимая обуви и не раздеваясь. Солнце отпечатывается на серых стенах, падая радугой на пол, разливая свой свет до самых ног исполнителя. Балкон открыт. Ветер колышет шторы. Разводы от капель на окнах подсвечены белым контуром. Взгляд в напряжении мечется по пространству.       Кто-то хихикает прямо над ухом. Накахара реагирует быстрее осмысления. Удар левой рукой до сдавленного хрипа, фигура падает на колени, а затем исполнитель делает разворот, с упором дула пистолета в лоб.       — Уважаемый, был ли это просто картинный жест, или вы навели на меня оружие с целью нанести смертельные увечья? — звучит весёлый голос, а затем кашель. Накахара молчит, встречаясь взглядом с разноцветными глазами и шрамом, перекрывающим половину лица. — Для защиты?       — Для защиты я найму адвоката, — Чуя давит в лоб сильнее, выбивая тихое «Ой» из уст незнакомца. — Последние слова?       — Брось эту штуку, фу, фу. Фу! Мы же друзья, — Гоголь уводит голову в бок, но Чуя стреляет. Выстрел на время оглушает Николая. Пуля проходит в сантиметре от уха, почти было лизнув ушную раковину. Кофейный столик со стеклянной крышкой разбивается. Пуля попала ровно в центр. В полу останется дыра. А в душе надежда на хорошую шумоизоляцию и безразличие соседей к выстрелам спозаранку. — С УМА СОШЕЛ?!       — Шесть, — оглашает количество оставшихся пуль мафиози. — Есть ещё желание почесать языком?       — Это же я! — Чуя скептически приподнимает бровь, не зная, кого он должен узнать после этих слов. — Хорошо. Будем знакомиться. Меня зовут Николай Гоголь, а ты Накахара Чуя. Мы с тобой были дважды в одинаковых местах, — Николай активно жестикулирует руками, выставляя пальцы, ведя счёт. — Первое – на свадьбе Дост-куна и того детектива. Второе – крыша музея. Это я оставил для тебя винтовку, доставил письмо в Портовую Мафию, а затем избавился от улик, чтобы никто не вышел на снайпера с крыши. Конечно же, тем снайпером был ты, дружище!       — Мы не друзья.       — Я ещё не всё рассказал, что за привычка перебивать певца во время исполнения? Я почти было взял высокую ноту! — Николай вспылил, но Чуя вернул его на землю, напомнив о пистолете, спустив дуло со лба ближе к середине глаз. — Да ты горячий! Горячая кровь, полегче, полегче! Так не ведут себя с тем, кто пришёл тебя спасать.       — Спасать? — Чуя бы посмеялся, но слишком устал, чтобы испытывать хоть что-то. — У тебя не всё в порядке с головой. Я могу сейчас же решить эту проблему.       — Ты что, — удивление смешивается с каким-то рычащим звуком. — Тупой? Я автор записок. Я на твоей стороне, — Николай пальцем отводит пистолет в сторону, подальше от своих глаз. Но разгибаться из скрученного положения он не спешил. Чуя попал удачно, грудь сдавило, силы тот не пожалел. И на коленях он выглядит безобиднее. — Значит жертвуешь собой, подо всех подставляешься и вместо благодарности ловишь пулю в лоб? Бес-пре-дел!       — Заканчивай с цирком, клоун. Меньше слов.       — Так, ну смотри, — Николай выпрямляется, вставая резко, в руках у него сразу появляется трость, которой точно не было по близости и которую он вертит из стороны в сторону, пока не упирается ею в пол, находя так опору для своего тела. — На тебя нашлось много информации, потому что ты заинтересовал моего сердечного друга. Там и про какую-то собачку Баки, и про флаги... Что-то их я и не вижу. У тебя пустые стены, очень скучнооо...       Для Чуи озвученные слова значили гораздо больше. Гоголь что-то самозабвенно лепетал, будто бы разговаривая с самим собой, малость забывая о том, что перед ним вооруженный человек, способный на убийство. За секунду на лице Николая отображался целый вихрь эмоций. Настоящий фрик. Диссонанс и взбалмощность, влитые в человеческую оболочку. То он улыбался во все тридцать два, то скалился, сведя брови домиком, то начинал будто ругаться с самим собой, скисал от чего-то грустного, возвращался в позитивный настрой, пока не ударив тростью о пол, Николай не перешёл к основной части беседы.       — Я думаю, что твоя фигура скоро покинет нашу шахматную доску. А мне этого не хочется. Понимаешь, ты мне нужен, — невзирая на пистолет, Гоголь берет мафиози за руку, любовно придерживая пистолет снизу, а второй рукой накрывая его сверху. — Очень нужен. Предлагаю пари!       — Не заинтересован, — Чуя одергивает руку на себя. — Сваливай по-хорошему.       — А у нас будет и по-плохому? — Гоголь округляет глаза, играя удивление. — Ты влюблён в мужа моего друга. А я же, не думаю что он подходит Дост-куну. Трофей? Возможно, ещё очень как! Люди тоже ресурс. Но явно не партнёр, ну никак нет...       — Стоп. Ты мне сейчас делить их предложишь? — у Накахары появилась потребность выпить виски, если и не найти мадеру, влив в себя чего покрепче. — Этот мне, тот тебе и все якобы в выигрыше?       — Так и есть!       — Ничего, блять, здесь нет. И быть не может, — мафиози выдыхает, в нём растёт раздражение. — А знаешь, что самое очевидное? Тебя не любят. Открой глаза. Все места заняты. И для тебя нет дополнительного.       — Замолчи-замолчи-замолчи! Бред-бред-бред!       — Это жизнь, — Накахара находит себя в раздумьях, всё же убирая пистолет из рук, закладывая его за спину. — А не бред. Чувства не всегда взаимны. Как это поймёшь... То потом, может полегчает. Может и нет. Насильно ты мил не будешь.       Чуя проходит к стене, на которой висела плазма, а под ней стоял симпатичный низкий комод цвета орехового дерева. На нём, на широком блюде из фарфора с лазурными рисунками китайских птиц, стояло два низких стакана с толстым дном и прямыми стенками из гранёного стекла. Позади в интересной композиции расположились бутылки. Ред Лейбл, Джонни Волкер, Курвуазье, Хеннесси, Барсело. Накахаре хотелось виски, Джонни Волкер соответствовал его желаниям.       — Что делать, если любишь человека? — внезапно спрашивает Николай, с видом того, кто получил ранение несовместимое с жизнью.       Мафиози вскрыл бутылку, плеская себе больше четверти виски в стакан. Он ответил не раздумывая то, что сам хотел бы услышать.       — Оставить его в покое.       Гоголь тут же задал противоположный вопрос:       — А что делать если не любишь?       Чуя ответил точно также:       — Оставить его в покое, — Накахара делает глоток. Утонченная сладость, тон от лимона и грейпфрута, оттенок лесного ореха и темного шоколада, с вуалью черного чая и привкуса табачного дыма. Превосходное качество. Незабываемый вкус. — Так честнее всего: нельзя мучить ни любимого, ни ненавистного человека. Если любовь взаимна – это не спутать, там будет всё. Если нет – не будет ничего.       — Ничего не понимаю, ты говоришь бессмыслицу, — с отчаянием выплёвывает Гоголь, крепко сжимая пальцами набалдашник трости. — Не хочу слушать.       — А я и не нанимался говорить то, что будет приятно слышать, — мафиози тремя пальцами обхватывает стакан, отводя его чуть в сторону ото рта, чтобы продолжить. — Я ничем не лучше. Победитель получает всё, но когда дело касается любви, убийством оппонента это не разрешается.       — Дост-кун не боится крови, — Николай выдыхает, грустно глядя в окно. — Надо было поддаться соблазну и убить детектива.       — И потом подставить свою голову? — глоток виски орошает горло.       — Друзей не убивают, почитателей не судят, от внимания не убегают.       — Ты убил бы его мужа. Вы бы не смогли остаться друзьями, — Накахара не знает, что заставляет его продолжать этот разговор. Внутри что-то изливает свою душу, желая обрести покой в рассеившихся в воздухе словах. — Мой тебе совет. Если ты действительно дорожишь своим другом, то будешь разделять его радость и счастье. Даже когда сам не счастлив. Играй до последнего, ведь не тебе он клялся быть опорой в горе и радости, болезни и здравии. А если не можешь, то уходи.       Они оба замолчали, испытывая какое-то болезненное чувство, отрадно знакомое каждому. Душевное состояние проходит стадию тревоги, беспокойства, неудовлетворённости и также улучшается. Накахаре уже всеравно. В руке виски, требующее внимания и человек на грани перед собой.       — Дазай Осаму, детектив из Вооружённого Детективного Агентства, — взгляд Гоголя лезвием проникает в голубые глаза. Николай с треском разбивает тишину дерзким вопросом. — Он тебе до сих пор нравится?       Чуя молчит. Виски горчит.       — Ты его любишь?       — Люблю, — мафиози говорит настолько тихо, что сам не слышит.       — Значит и ты уйдешь.       У Чуи напрягаются вены на руках. Открытый балкон не спасает от духоты. Капелька пота стекает по блестящей коже, оставляя соленый след на виске. Накахара не совсем понимает, что сейчас происходит.       — О чём ты? — мафиози закрывает бутылку Джонни Волкера, стараясь, чтобы всё выглядело естественно.       — Если не сейчас, то потом ты точно передумаешь. Я наблюдал за тобой. Он приходит к тебе, и тебе это нравится. Он нуждается в тебе, и тебе это нравится. У тебя горят глаза на нём. И ты не отводишь от него взгляд, — Николай разворачивается от окна. Солнце светит ему в спину. И улыбка на лице, далека от доброй. — Предлагаешь мне опустить руки? Я отлично играю, быть радостным моя постоянная роль. Я справлюсь с этим лучше, чем ты. По крайней мере, с Дост-куном у меня долгая история дружбы. А у тебя даже её не водится, с твоим хвалебным детективом. Не имеешь совести, так имей человечность. Тебе не зачем задумываться о нём, как и быть рядом с ним. Если кто-то и должен уйти, то это тот, кто смирился с поражением. Никто не воспринимает клоунов всерьёз и это, хочу сказать, печально... Я думал, мы сойдёмся на одной почве. Ты к этому не готов.       Философия и бред-стартовые сочетание речи Гоголя ставили в тупик. Воспринимать его всерьёз было сложной задачей. Но сейчас на Накахару смотрел совсем другой персонаж. Не странный мужчина, которого стоило пристрелить с первой же пулей из семи, не уводя руку в сторону, чтобы специально выстретить в кофейный столик. Это был осознанный юноша, сильно разочарованный в несоответствии своих желаний и мечт с особенностями реальности. У Чуи не находится ответа.       — Итак! — Николай хлопает один раз. — Я сказал достаточно. Береги свою рыжую шёрстку, я верю в то, что ты передумаешь. Долго поддерживать радость у тебя не получится, ты сам захочешь разъехаться как можно дальше от объекта своего обожания. Это первый вариант для тебя. Второй – ты захочешь найти со мной встречи. И рискнуть. И тогда я сам, с большим удовольствием выйду на твой след. Ах, да... Ещё третий вариант. — Гоголь хлопает во второй раз. — Ты можешь быть умерщвлён в ближайшие... Хм, недели две? Не знаю, что ты сделал для Достоевского, но он держит тебя на прицеле. Пока-пока!~       Николай улыбается нежнее, даже машет рукой на прощание, будто они с Накахарой были закадычными друзьями, прошедшими огонь, воду и медные трубы, а затем растворяется в воздухе, за взмахом плаща. Оставляя за собой ворох золотистых искр, встрепенувших пыль, оседающих на пол, развеивающихся, превращающихся в целое ничего. И бурю в душе. И становится от чего-то очень хорошо и больно.

***

Неизвестный: «Господин Достоевский, ваш запрос был выполнен. Вся информация на эспера Накахару Чую была собрана и разделена по хронологии событий, а также были собраны списки перемещений, телефонных звонков и СМС-сообщений.»       Фёдор просыпается рано, не изменяя своей привычке открывать глаза с первыми же лучами солнца. Вторая привычка была связана с разделением постели не только с детективом, всё ещё спящим на его груди, но и с работой. Телефон слегка подсвечивался, не издавая звуков при уведомлениях. Одной рукой Достоевский забирает телефон с прикроватной тумбы, второй непринужденно зарывается в каштановые волосы, неспеша начиная массажировать скальп, заигрывая с утренним беспорядком на голове мужа. Достоевский: «Оставляем всё, как есть. План сработал превосходно, дополнения оказались излишними.»       Фёдор почти закончил печатать ответное сообщение, но его супруг меняет положение, вытягивая свою руку на предплечье демона, что-то слегка промычав, не открывая глаз. Достоевский останавливает себя от наглаживания головы детектива.       — Продолжай, — еле слышно бурчит Дазай, когда свыше двух минут не ощущает касаний.       — Ты не спишь, — оглашает Фёдор, но в просьбе не отказывает.       — Сплю, — спокойно врёт Осаму, потираясь щекой о ключицу мужа, устраиваясь удобнее. — Ты не ушёл с утра.       — Куда-то было нужно идти?       — Без понятия, — Осаму выдыхает, приоткрывая один глаз, чтобы встретиться со взглядом Достоевского. — Но с утра ты обычно не остаёшься в постели. Уходишь быстро и неприметно, ещё до пробуждения.       — Сегодня исключение, — Фёдор слегка улыбается, возвращая внимание на открытое окно диалога, все же отправляя набранный текст. — И слишком холодно, чтобы я стремился побыстрее уйти.       Дазай не отвечает, будучи удовлетворённым полученным ответом. Достоевский медленно и бездумно гладит его волосы, пропуская пряди между пальцами, находя свою рутину занимательной и приятной. Детектив улыбается, вновь прикрывая глаза. Неизвестный: «Принято» «Напоминание. Ваш самолёт через 7 дней.»       — Кажется, я задолжал тебе медовый месяц, — произносит Фёдор, читая новое сообщение. — Неприлично задолжал.       — О, я даже не знал, что он мне положен, — Осаму приободряется и скрещивает руки на груди мужа, кладя свой подбородок на ладони. — Я во внимании.       — Мне нужно будет уехать из Японии. На месяц, а может и того больше.       — И где мне здесь радоваться? — скептически спрашивает детектив.       — Всё просто, — с одной из нежнейших улыбк отвечает Достоевский. — Я приглашаю тебя поехать вместе со мной. Познакомлю с третьим Римом мира, проведу в Северную Венецию, ты узнаешь, что такое настоящие крещенские морозы. Покажу живую душу острожной русской тоски и раскрою для тебя одну из загадок Сфинкса. Возможно, впервые пройдешься по земле моего родового имения, если время даст добро.       Детектив несколько секунд всматривается в лицо супруга, убеждаясь в том, что сейчас он уже точно не спит, а Фёдор никак не стремится забрать все свои слова назад и отказаться от проведения импровизированного медового месяца по следам его работы.       — В России холодно? — Осаму пальцем обводит очертание ключицы, проваливаясь подушечкой пальца в подключичную ямку.       — Можно и насмерть замерзнуть, но суровая красота прекрасна вдвойне. Снег чист и свеж, такого количества ты не увидишь в Японии.       — Я согласен, — но далеко не из-за снега, а из-за нежелания новой перспективы расставания на неопределенный срок. Однако, об этом детектив не скажет вслух. — Но а работа? Бросить всех и уезжать с любимым мужем подальше от всех знакомых лиц?       — Самолёт через семь дней. Следовательно, у тебя неделя на решение рабочих вопросов, — Достоевский убирает с карих глаз упавшие пряди, заправляя всё за левое ухо. — Если они не решаются, то их помогаю решить я.       — После того, как Великий и Ужасный Дазай Осаму справился с миссией по спасению мира, он заслужил вернуться в положение гениального нахлебника и прогульщика, месяцок-другой отдыхая с тем, от кого пришлось этот мир спасать, — шатен улыбается широко и игриво, но внезапно вспоминает о чём-то важном. Чём-то, что засело в недрах головы, требуя внимание. — Неделя это много для меня. Дней трёх мне хватит с лихвой. Было одно дело вне работы, которое мне тоже требуется завершить.       — И что же это за дело?       — Никогда таким раньше не занимался..

***

      В первые часы Накахара старался не думать о том, что произошло. Он мало спал, пусть усталость и рубила его на корню, но даже так, сны не всегда были приятными, но они позволили ему привести в порядок мысли, прояснить случившееся. Это нормально уйти из чьей-то жизни, если чувствуешь, что ты больше не её часть. Нет смысла дожидаться чьей-то взаимности, если видишь только спину. Нет времени пытаться всем нравиться, никого не разочаровывать, оправдывать ожидания каждого.       Проигрывался первый из предложенных Гоголем сценариев. Чуя знает, что его визита ждут в Алабаме. Огай налаживает международные связи, укрепляя своё положение, заручаясь поддержкой не только от потенциальных друзей, но и от врагов. Алабама. Штат «черного пояса» США. Отличная идея уйти на время туда, где абсолютно ничего не напоминает о том, что оставило глубокие шрамы, без возможности скорейшего их восстановления. То, что случилось с Накахарой, не болезнь. Скорее — травма. Как известно, кость легче ломается в месте прежнего перелома. Когда перелом затрагивает душу, становится особенно тяжело. А пробежка всегда освежает. Бежать от себя или наоборот, к месту, где он мог бы вдоволь насладиться одиночеством, избегая ненавистный и привычный быт.       Не совладав с собой, не успокоив себя сном, в обед мафиози стал убирать осколки. Кофейный столик придётся перезаказать. Он давал гостиной какую-то нотку домашнего уюта, которой теперь страшно не хватает. Ещё и один из осколков соскочил с руки, пронзая ладонь, заходя в кожу на пару миллиметров. Накахара грязно ругнулся, ретируясь в ванную, дабы остановить кровь, которая успела за пару капель украсить ему пол и ковёр своим цветом.       Шум воды настраивает сбитые мысли. Но вода странно стучит по трубам, будто в канализации о медь бьётся что-то инородное. И звук неестественный, словно приглушённый. Чуя выключает воду, заканчивая промывать порез, фиксируя его несколькими турами бинта. Он прислушивается. Вода больше не идёт, а стук повторился.       Более уверенный, словно нетерпеливый. Мафиози выходит из ванной. Сколько он уже игнорирует долбёжку в свою входную дверь?       — Кто? — безразлично бросает Накахара, подходя к прихожей.       — Я.       Чуя останавливается. Этот сладко-уёбисто–раздражительно–родной голос. Сочетание не для слабых нервов, испытание далеко не для расшатанной психики. Дазай Осаму. Собственной персоной. За его дверью, вновь стучащий по ней. Не зная для чего, но мафиози открывает. Надо было послать к чёрту и не видеть вновь этих наглых глаз. Не замечать того, как уголки губ Осаму приподнялись в мягкой улыбке, стоило двери открыться.       — Ты не поверишь, что сейчас будет, — радостно оглашает детектив, держа в руках корзину с вином, сыром, какими-то фруктами и чем-то ещё. — Я готовился.       Мозг Накахары совсем отказывался понимать, что он имеет в виду. Осаму хочет сделать шаг в квартиру исполнителя, но Чуя встаёт на пороге, не пуская дальше.       — Всё решится здесь. Домой я тебя не пущу.       — И чего ты такой злой? — Осаму наклоняется чуть ниже, со своей приторной улыбочкой. — Я похож на попрошайку и пакостника? Ты похож на парня, с которым я бы связал жизнь.       Нет, всё не то.       Чуя так никогда не скажет.       — Весьма. Ты поступаешь как эгоист – не предупреждаешь. Ты так хочешь, ты считаешь, что так правильно, ты делаешь, а на мнение других тебе плевать.       — Я просто знал, что ты будешь дома.       — И адрес мой знал? — Накахара скептически приподнимает бровь.       — Я его и не забывал.       Чуя молчит. Осаму легко сможет его забыть. Только вот Накахара, дурак, возьмёт трубку, если увидит на экране его номер. Мафиози уже дважды дурак лишь потому, что позволил себе открыть дверь. Что он смотрит на эту улыбку, чувствуя жгучую досаду и раздражение, но при этом и тепло. Вдруг это последний раз, когда Осаму так близко, когда он так шутлив и несерьёзен, но переключиться на другой лад способен даже без щелчка пальцев.       — Кхм, так вот... — не услышав реакции на свои слова, детектив решает приступить к сути. — Не знаю, на что надеюсь – точно не на прощение.       Глаза у Чуи от удивления чуть ли не полезли на лоб, но это было не всё.       — Ты потребуешь от меня извинений?       — Что..?       — Это просто не кажется правильным. У меня есть что сказать тебе, — Дазай смотрит прямо в лицо, не делая вид, что он интересуется коридором или пылинками, летающими на свету. — И я должен сделать это, пока у меня есть шанс, ведь потом всё может быть слишком поздно.       Ложная надежда. Чуя знает, что значит рассчитывать на что-то несбыточное и эфемерное. Слова Дазая это совсем не то, что он бы так хотел услышать. И не услышит. Как бы сильно не хотелось, каким бы страстным не было это желание.       — И... — в горле у Чуи ком, но он продолжает. — Ты извиняешься?       Скажи, что ты мой. Ну, хотя бы соври.       — Да. Я извиняюсь.       — Надеюсь, ты смертельно болен и умираешь? — Накахара язвительно фыркает. — Я не верю. Извинения – это не какое-то волшебное заклинание, которое ты накладываешь на людей, чтобы они тебя простили. Ты понятия не имеешь, что делать с этим. Ты никогда искренне не извинялся. Поэтому, в чём дело? Существование совести я тоже отклоняю.       — Нет, я жив и умирать не собираюсь. Однако, я думаю, что поступил неправильно с тобой. И поступаю. В будущем, может ещё раз всё это повторю. Но я уезжаю на неопределенное время. И только с тобой я не понимаю, что мне делать. Учитывая, что раньше я ни перед кем так не распинался... Но ты заслуживаешь также быть счастливым. Ты можешь не верить в искренность, твоё право. Но я уже на твоём пороге. И ты меня ещё не развернул.       — Репетировал это перед зеркалом? — хмыкает Накахара, стараясь сделать вид улыбки на своем лице.       — Естественно, дважды с утра.       — Вышло ужасно, ты мог бы лучше постараться, — мафиози скрещивает руки на груди. — У тебя всё слишком просто. За что ты извиняешься? За то, что тот ещё сукин сын? Это видно по твоему лицу, это не открытие для меня.       — За нелюбовь к тебе.       Чуя раскрывает рот, проглатывая неозвученный вопрос вперемешку с узлом неоспоримых чувств. На душе сумбур, отдельной нотой — тревожно. Накахара предпочёл бы находится сейчас где угодно, лишь бы не здесь. Каждый хочет быть чьим-то самым большим желанием. И не каждому дано это ощутить. Внезапный порыв детектива, с его добрым жестом и бестолковыми извинениями, лишь сильнее вонзает нож в грудь, всё-таки протыкая сердце. Большего унижения, было не сыскать.       — О чём ты подумал? — спросил Дазай, заглядывая в глаза с чем-то, что смутно напоминало беспокойство. Чуя часто проигрывал в словесных перепалках. Но никогда при этом не выглядел настолько втоптанным в землю.       — О том, — исполнитель запинается. Чуе хочется, чтобы было безразлично. — Что мы вместе.       — Но что же так грустно и с болью в глазах?       Мафиози вновь замолчал. Взгляд искал заземления в странной корзине, что была в руках у детектива. Рубиново-красное вино, сквозь темное стекло. Франция. На этикетке название в три строки «Домен Марки д'Арженвий Вольне Премье Крю Кло де Дюк». Превосходное вино. Далеко не дешёвого сегмента.       — Это ещё не всё, — произносит Чуя, поднимая глаза на Осаму. — Ещё над трагизмом истории.       — Да неужели? — искренне удивился Дазай.       — Здесь же потенциальный сюжет для криминальной хроники, — отшутился Накахара, не ища слов, чтобы облачить мысли. На этом всё. Поезд тронулся, а исполнитель остался на перроне, лишь провожая уходящий состав взглядом. Бежать по рельсам бессмысленно. Сдался… Причем сразу и беспрекословно. — Я принимаю твою корзину. Но не извинения. Ты слишком сильно изменил мою жизнь, выпотрошил изнутри, не удосужившись зашить эту глубокую рану. И слов здесь будет недостаточно. Никогда не будет достаточно. Просто живи с этим дальше. Ты подонок, Дазай. Но это не значит, что я тебя не любил.       Чуя забирает корзину, а затем просто хлопает дверью перед чужим носом. Последнее слово было за ним, а остальное теряет смысл. В квартире, уже находясь в одиночестве, что-то ужасно сильное и тоскливое ударяет в голову, оглушая на время, затупляя все чувства. Чуя человек кристальной честности, уникальной работоспособности, ему никогда не надо ни о чём напоминать. Он не манкирует своими обязанностями, выполняет их безукоризненно. И только работа способна вернуть ему над собой власть, прощаясь с чёртовым поводком привязанности.       Накахара достаёт чемодан, раскрывая его на полу, собираясь в агрессивной спешке. Алабама. Он уже любит это место. И с удовольствием скроется там настолько, насколько это вообще возможно. Пара рубашек, теплый свитер, брюки со стрелками, спортивный костюм. Вскрытая бутылка "извинительного" вина. Взятая проба прямо из горла в несколько глотков. Портупея, футболка, теплый шарф. Не с каждым человеком по пути, не с каждым можно разделить конец. Вторая шляпа, запасные черные перчатки из кожи. В этот раз Накахара проиграл любви. Быть может, оно и к лучшему?

***

      На табло зеленым загорелась надпись: «TOKIO – MOSCOW: BOARDING». Роботизированный женский голос огласил приглашение на посадку на японском, а затем на английском языках. Международный аэропорт Ханэда был полон путешественников, с лицами, отмеченными предвкушением и усталостью, спешащих успеть на рейс, громыхая колёсиками чемоданов за своими спинами. Солнце только-только поднималось с земли, освещая взлётное поле и тонкую корку изморози на гладком, как выглаженная скатерть асфальте.       Сутки назад Дазай попрощался с Йокогамой. Неделя проскользнула сквозь детектива, как будто и не было её. Последний раз проводил закат из окна своего рабочего кабинета в квартире с бурбоном в руке, в последний раз сходил на работу, поздравляя коллег со скорым Рождеством, делясь рассказом о предстоящей поездке. В последний раз в уходящем году навестил Накахару. Несомненно, стоило сделать это раньше. Намного раньше. Лет на семь. Запоздалые извинения все же прозвучали. И пусть не принятые в моменте, но детектив знал, что обиды долгое время на него держать не будут. Жизнь продолжится дальше. Для Дазая – это Москва, это супруг, это обещание показать весь мир и свои корни. Это билеты первого класса, которые приобрел Достоевский и сразу же доверил их Осаму. Это Токио, впустившее их сегодня внутрь аэропорта, подарившее на выбор либо бокал шампанского, либо бумажный стаканчик со свежесваренным кофе. Для Чуи предсказать прогноз на будущее было одновременно крайне простой и крайне сложной задачей. В одном Дазай был уверен наверняка – бывший напарник поднимется на ноги. Как всегда вставал, не прося руки помощи и не жалуясь на несправедливость. Не пропадёт. Одиночество его не убьёт, ведь Чуя не одинок.       Может, если когда-нибудь судьба и столкнет их снова лбом в лоб, то они смогут разойтись друзьями. Посмеяться над глупостью, отпустить былое, улыбнуться без натяжки, сделать шаг вперёд. Но шагать каждый будет в свою сторону.       — Загадочный и печальный взгляд, уже скучаешь по Йокогаме? — спрашивает Достоевский, спускаясь с последней ступени эскалатора на чистый и блестящий пол.       — Нет, — чуть ухмыляется детектив, отпивая кофе и обжигая губы, но наслаждаясь моментом, спускаясь следом. — Пока нет.       — И в чём кроется причина меланхолии?       — Только предвкушение, — Осаму улыбается, недопитое кофе оставляя на стойке, невинно идя дальше. — Помнишь, что ты мне говорил, при самой первой встрече?       — Мне было просто интересно, куда в конечном итоге тебя приведёт твой жизненный путь.       — Я бы не поверил, узнав о том, что я уезжаю из Йокогамы, что не сбежал при первой же возможности. Не узнал бы себя в том человеке, каким являюсь сейчас.       Проходя по телетрапу, свежесть облизывает кожу, как бы Дазай не старался скрыть своё лицо в мягкой вязке шарфа. Достоевский мягко улыбается. Токио мерцает миллионами вспышек, небо с одной стороны – ещё черная мгла, где осколками пробиваются тусклые звёзды, с другой уже разгорается солнце, прогоняя тьму, подсвечивая рисуя узоры мириадами искр иглистого инея. Шелковое небо, молочная снежная мгла и трепетное полуосвещение, серебряные ночи, поступающая кровь зори.       — Не жалеешь?       Дазай разворачивается, стюардесса учтиво молчит, пока не приглашая внутрь самолёта особенных пассажиров. Осаму привлекает Фёдора к себе, переплетая руки на его шее, прижимаясь к нему. И шепчет на ухо искреннее:       — Ни капли.