(Не) изменяя

Настоящий/кровавый мир пиратов начинает казаться детской забавой в пределах досягаемости неловкой улыбки Стида (чёртового) Боннета. Привычный для Иззи мир идёт трещинами, рассыпается на изломанные составляющие там, куда могут дотянуться руки этого (не) жалкого аристократишки; и – чёртов Стид Боннет! – собирается во что-то новое, во что-то... чему Иззи не может найти название. Раньше Иззи бы нашёл много слов – в основном злобных и ядовитых – но теперь он молчит-молчит-молчит, изредка нервно усмехаясь, заглядывая в это кривое зеркало. Иззи нравится думать, что он может контролировать эти перемены, держать в руке маятник (который раскачивает Стид), сжимать его крепче, останавливая лишние порывы, или ослаблять ладонь, предложив своё направление. Сделать такое открытие – всё равно что нырнуть с закрытыми глазами в кроличью нору. Сможешь ли ты выйти из неё неизменным? Сможешь ли ты выйти неизменным, если шагнёшь в пределы досягаемости Стида Боннета? Иззи уверенно полагал (отчаянно надеялся), что это ему не грозит. Иззи никогда не закрывал глаза, когда нырял. Вот только на пересечении границ двух разных (равных по силе) мироощущений меняются оба; маятник замирает на миг, чтобы начать раскачиваться в новом ритме, послушный для обоих, если оба научатся друг друга слышать. Можно, конечно, попытаться избавить себя от подобной участи, постараться избежать страшных внутренних перемен, пока твои глаза ещё надёжно открыты, а сердце не путается в чужих сетях (в конце концов Иззи видел, что происходило с Эдвардом, – это не то, что представляешь для своей репутации образцового пирата, это не то, во что хочешь превратиться). Но Стид не умер-не умер-не умер тогда от удара шпагой в живот; не умер, пачкая руки Иззи своей кровью; не умер, глядя на него не со страхом – но с таким искренним чёртовым недоумением, и говорил-говорил-говорил про то, из какого прочного дерева сделана его мачта. Стид не умер, стоя под прицелом англичан в ожидании автоматной очереди, сжимаясь в комок от охваченной паники, и что-то было в нём: или в мимике, или в плаксивом голосе, отчего хотелось смотреть, но не смотреть – всё что ещё оставалось. Стид не умер – Стид остался болезненно глубже, под кожей, под сердцем, под чёртовой черепной коробкой (будто умри он, и это исчезло бы без следа, всё неправильное исчезло бы само собой). Иззи больше не мог верить в смерть Стида Боннета, даже когда в неё поверил Эдвард. Если Стид Боннет не мог умереть от рук Иззи – он не мог умереть ни от чьих (Иззи дал себе слово об этом позаботиться чуть позже). До того, как Эдвард поверил, он сам хотел убить Стида. «Найди мне его, я вырежу ему сердце и сохраню на память» – в зловеще тихом приказе Эдварда не было эмоций, как будто если бы он позволил их пропустить через себя, они бы его раздавили. Иззи всегда – ладно, почти всегда – делал, как хочет Эдвард, но, если быть честным, в последнее время с этим выходило паршиво. Под конец очередного тяжёлого, охваченного безумием Кракена, дня Иззи с громким стуком ставил полупустую кружку на стол, разливая остатки чая, и смотрел на неё таким измученно-озлобленным взглядом, будто считал, что она должна сама себя вымыть (сама наполниться, сама себя принести в каюту Эдварда, сама выслушать ещё один сумасшедший приказ Эдварда, сама понять/поддержать/помочь воплотить в жизнь планы Эдварда, ведь –мать твою – Иззи уже ни с чем из этого не справлялся). Не справлялся, потому что уже давно устал, а не потому что Стид Боннет явил своё существование миру и пробрался в голову к Эдварду (если чаще себе повторять, что это Эдвард влип, можно почти поверить, но если Иззи признает, что в его собственную голову Стид пробрался несколько раньше – это явно останется очередной непроработанной травмой). Эдвард тоже устал. Только он устал от своих обязанностей, от образа, от бремени репутации легендарного пирата. Эдвард хотел бы уйти в горы, взять в аренду домик там, где не слышен шум океана, хотел бы покоя и мирной жизни, и может быть, ещё большой гардероб, наполненный шёлковыми тканями (ориентир Эдварда – Китай, как символ его неслучившегося хэппи-энда). Эдвард хотел бы убежать вместе со Стидом, и они бы оба кропотливо собирали по кусочкам давший трещину мир. Иззи не верит, что Стид хочет того же. Стиду нужна не мирная спокойная жизнь. У Стида руки, испачканные в чужой/своей крови (и ему так к лицу этот оттенок красного). Стид восторженно заглядывает в бездну и улыбается, когда она заглядывает в него в ответ. Он хочет того, что полностью идёт вразрез с выдуманным сценарием Эдварда. Иззи думает, что Стид хочет/может познать до конца это всеобъемлющее чувство исключительного контроля, когда твои движения точны и выверенны; когда глаза противника напротив наполняются ужасом, а после гаснут, будто кто-то задул свечи свистом хлыста (о, мой дорогой капитан Боннет, я покажу тебе, как это работает). Всё же так смертельно просто – если у тебя в руках шпага, она должна вспороть чью-то неподатливую плоть. И Стид не испугается, он поймёт, и ему это понравится. Стид иногда повторяет о терпении и необходимости разговаривать, рассуждает о том, как их маленькая команда достигнет известности и славы в морских странствиях. Стид улыбается Иззи пьяной улыбкой, отпивая прямо из горла бутылки и весело икая. А Иззи слушает-слушает-слушает. Иззи не помнит, кого и когда он последний раз слушал вот так, даже считая, что собеседник втирает полную ахинею. Иззи незаметно и пьяно улыбается в ответ (это очень странное ощущение, когда не пил ни капли). Стид много говорит днём, а ночами время от времени словно в бреду шепчет «Эд», уставившись в одну точку (ты вырежешь ему сердце, Эдвард, и оставишь себе, ты так безнадёжно не в курсе, что оно и так у тебя, где бы и с кем бы Стид не был), Стид весь в этом своём грёбаном влюблённо-мечтательном флёре. Иззи время от времени болезненно вздрагивает, когда (случайно) ловит Стида в подобном состоянии, но не делает язвительных замечаний, не говорит, как нелепо выглядит капитан с этим неподобающе идиотским выражением лица (Стид даже с идиотским выражением лица выкидывает такие неожиданно-опасные финты, что проще дать ему говорить, а самому заткнуться и слушать). Иззи уже намучился с таким же одержимым Эдвардом, пусть состояние того и отличалось по выражению (уму непостижимо, как оно по-разному может проявляться, но Стид не стал полоумнее, чем был; он стал будто сильнее и почти что выносимее). — Тебе надо влюбиться, Иззи, — конечно же, Стид не мог иначе, и однажды чушь из его уст превышает все допустимые пределы, после чего он протирает спиной стену, со всей силы в неё впечатавшись, — ого, как ты резок! И без всяких предупреждений! Но я готов! Вот... ох. Только я снова забыл свою шпагу в каюте. Стид сетует, запинаясь, и дружелюбно улыбается Иззи. Ну, что за идиот!.. «Найди мне его, я вырежу ему сердце и сохраню на память». Рука, грубо ухватившая отворот рубашки, чуть вздрагивает, скользит ниже к груди. Иззи чувствует, как неистово бьётся сердце Стида, почти толкается ему в ладонь. Рука Иззи замирает, впитывая трепещущую чужую/свою мечту под пальцами и смотрит во внимательно-изучающие глаза Стида. Сможешь ли ты, ныряя с закрытыми глазами в кроличью нору, выйти из неё неизменным? Правильный ответ: нет.