icky

В чёртовом номере одна большая кровать и слишком странный свет — приглушённый, интимный. А из-за жары приходится ложиться спать в одном белье. Расписание не позволяет нормально выпить после концерта — слишком мало, чтобы опьянеть хоть сколько-то. Но достаточно, чтобы использовать как оправдание разгорающемуся желанию. В какой-то момент тишина в комнате натягивается струной, дребезжащей где-то между лопаток. Молчание напрягает, а ещё больше напрягает голодный взгляд Ёнджуна. Субин знает: поднимая сейчас глаза в ответ, он срывает чеку гранаты. Которая раздирает самообладание в клочья, застилает разум пеленой желания, взрывной волной толкает старшего к чужому телу. Тонкое одеяло быстро скользит по дрогнувшей коже, летит на пол. Шуршание простыни, едва слышный скрип пружины матраса — и Ёнджун дикой кошкой взбирается сверху, вжимает в кровать горячими ладонями. Губы впиваются настойчиво, почти больно. Без нежностей и времени на дыхание. Вдавливает так, что зубы ударяются друг о друга, подтягивает руки к шее, сжимает. Скользит языком, превращая всё в горячее влажное месиво, сквозь которое нельзя даже продохнуть или простонать тихое «боже», что просится наружу с первого прикосновения. Субин зарывается в тёмные волосы, тянет чуть назад, пытаясь отбить хотя бы миллиметр пространства, в котором не будет неустанных губ Ёнджуна. Маленький просвет, где он сможет сделать глоток воздуха, прежде чем снова нырнуть в этот раскалённый омут. Горячий воск касаний остывает за секунду, когда Ёнджун отстраняется, лисьими глазами встречает взгляд из-под прикрытых век напротив. Но Субин продолжает плавиться под тяжёлым и частым дыханием старшего. Невыносимое желание лавой разливается по телу, ударяет одновременно в мозг и в низ живота. И Субин коротко выгибается, снова целует припухшие губы и падает обратно на подушки. Встречаясь глазами, выдыхает: — Блять, продолжай… Осипший от жажды голос звучит отнюдь не просьбой. Ёнджуну это нравится. Когда привычно осторожные выражения младшего сменяются нетерпеливым тоном, когда он идёт на поводу у вожделения и становится резким и жадным. Когда ямочки на щеках появляются от гримасы и сбитого шипения в чужую шею. И Ёнджун не собирается испытывать судьбу, терпение Субина или что-либо ещё. Опускается вниз, лижет шею. На ней оставлять следы нельзя, иначе завтра их преступление станет достоянием общественности, поэтому переходит на грудь, оставляет алые засосы, выбивая едва слышные стоны. Субину кажется, что в такие моменты Ёнджун каждый раз становится голодным зверем. Выгибается и льнёт чёрной пантерой, царапает ногтями, тут же зализывает шершавым языком. Словно чует кровь, бешеным потоком пульсирующую в венах под тонкой кожей. Припадает к тёмным соскам — губы сменяет влажный язык, затем снова возвращается горячий рот, дрожащие пальцы. Дорожка из поцелуев и цветущих меток ведёт по напряжённому животу вниз. От Субина привычно не дождёшься и звука — он лишь часто выдыхает и шипит, иногда тихо поскуливая. У Ёнджуна же сдерживаться получается всё меньше, и он по-блядски стонет за двоих, трётся всем телом, чувствует чужую твёрдость в паху и требовательную хватку рук Субина на своей талии, прижимается бёдрами. Скользит пальцами под резинку белья, останавливаясь на выступающей тазовой косточке. Губы мажут от пресса к груди с уже лиловыми пятнами засосов, по взмокшей шее, возвращаются наверх. Ёнджуна ведёт от этого взгляда, где любая сдержанность и стеснение тонут в вязком желании. До ужаса открытый. До дрожи распалённый. Хочется довести его до грани, до самого конца, и он начинает плавно скользить ладонью по члену, постепенно сжимая сильнее. Движения становятся всё чаще и набирают бешеный темп, заставляя Субина жмуриться и втягивать воздух сквозь зубы. Он впивается ногтями в спину хёна, выгибает шею, открывая бледную кожу для неустанного старшего. Ёнджун несдержанный и хаотичный, каким всегда бывает в сексе. И поэтому отрывается от шеи и груди, снова опускается вниз, ненадолго берёт в рот головку, проводит языком по всей длине, целует с влажным чмоканием. Мокрые пятна слюны, оставленные до этого на шее, холодит воздухом, а хищный взгляд снизу выбивает дыхание своей пошлостью. Субин тянется вниз — к чёрным волосам Ёнджуна и к себе, поэтому старший возвращается наверх, вверяя и себя Субину, длинные пальцы которого обхватывают оба члена, обжигают нетерпеливыми движениями, разгоняются слишком быстро. — Я близко, — в поцелуй шепчет младший, жмурится до цветных точек перед глазами. Ёнджун упирается лбом в лоб, часто дышит, закусывая пухлые губы. Руки больше не блуждают по всему телу, а плотно окольцовывают шею младшего, вжимают в подушку, большие пальцы судорожно касаются мочек ушей. Субин, как обычно, кончает первым — с рваным выдохом расслабляется под чужим телом. Теперь дело осталось за Ёнджуном, и он перехватывает его руку, продолжает движение внизу, словно одержимый. — Ска-жи… М-м… Чт-что-нибудь, — задыхаясь, просит старший. — Блять, и так голоса нет… Субин знает: от старых привычек так просто не избавиться. Поэтому сейчас ему придётся поработать ртом (в переносном смысле) и наговорить таких вещей, от которых потом оба будут краснеть. Однако это проблема завтрашнего дня. Да и давно пора привыкнуть. — Давай, хён, — хриплый голос уводит вниз, язык лижет твёрдый сосок, и из груди над ним вырывается едва слышный стон. — Просто вспомни, как трахал меня в том отеле. Тебе ведь понравилось тогда, да, хён? Ёнджун отчаянно кивает, прикрывает глаза, уголки губ непроизвольно подёргиваются, когда он сбито бормочет: — С-субин… Тот ведёт свободной рукой по пояснице парня, опускается к ягодицам, и Ёнджун изгибается в талии, протяжно выдыхает. — И если будешь так громко стонать, нас услышат. Или ты этого хочешь, хён? Субин нарочно повторяет обращение к старшему. Уж он точно знает, какие безобидные вещи его заводят. — Просто посмотри на мои руки, — Ёнджун перестаёт жмуриться, послушно смотрит вниз. — Они сейчас на твоём члене, хён. Субин запоздало пытается заглушить громкий стон поцелуем, когда Ёнджун наконец кончает. Со вздохом откидывается обратно на подушки, придавленный тяжестью обмякшего тела. — Бля, хён… Ты и твои кинки… Чужая диафрагма поднимается часто, в грудь упирается острый подбородок. Лисьи глаза всё ещё с поволокой, но смотрят уже расслабленно, с ухмылкой: — Мерзость? Субин фыркает, кивает: — Мерзость.