Золото и огонь

***

Чудовищно пахнет гарью. Здесь, среди черных обожженных камней, среди мертвых тел, дыма и пепла, не осталось ничего и никого. Кроме него одного. Сил встать на ноги не было. С трудом опершись на колено, он поднялся, жадно хватая воздух — и давясь пеплом. Поднял голову, надеясь увидеть небо — небо затянуло дымом. В легендах дождь должен пройти над полями сражений, чтобы вновь оживала земля и цветы взрастали из крови павших воинов. Это поле не оплачет небо. Дым и гарь не развеет ветер. Только пепел, будто снег, падал на ссутуленные плечи, на склоненную голову. Боль и ярость в сознании теснили одну-единственную мысль. Как умирают павшие — падшие — Валар? Умирают ли? Что от них остается, когда пламя духа погасло — испепелило все вокруг, а теперь втоптано в грязь? Остается ли вообще хоть что-то? …или все, что останется и победителям, и побежденным — это пепел? Пальцы сжимали искореженный металл. Как в его руках оказалась прокля́тая корона? Всю свою злобу, всю свою ярость он готов был выплеснуть сейчас на бесполезный кусок железа. Так зачем цепляться за него так отчаянно? На пепелище нечему гореть. Но изнутри, из истерзанного горла рвался крик, отчаянный и последний. Огненная лавина ослепляющей, нестерпимо жгущей боли. Остатки бесполезной ныне силы вырвались с криком и пламенем. Крик разорвал завесу дыма и пепла, отразился эхом от скал и обгоревших руин, крик сотряс мертвую землю и холодные камни. Крик этот — отчаянный, полный боли, пугающей и смертельной — услышал, кажется, каждый смертный и бессмертный. Кроме одного. Пламя потекло сквозь пальцы, расплавляя зажатый в них кусок искореженного металла. Одной лишь силой мысли — и агонии — венец переплавлялся в клинок. Тонкое черное лезвие в хрупких бледных руках. Такой клинок не сразит врага. Он создан лишь даровать милосердную смерть — последним ударом. Порыв ветра бросил в лицо горсть пепла, разметал подобно пламени — последним его отголоскам — рыжие волосы. Поблеклые, спутанные, покрытые кровью, грязью, пеплом пряди. Бледные пальцы смахнули их с лица, и тусклое золото заструилось подобно угасшему уже пламени. Воспоминания отозвались болью. Тьма, окутывающая с головой, чужие руки в золотых волнах волос, пламя внутри, пламя снаружи… Больше никогда. Все засыпа́ет пеплом. Пальцы вцепились в волосы жестом отчаяния — и ярости. Нет, этот мир может видеть его падение, поражение, гнев — но не отчаяние. Черное лезвие безжалостно кромсало рыжее золото волос, и отрезанные пряди тут же обращались в пепел. От крика болело горло. Будто по нему снова полоснули когтями, вцепились клыками — и кровь хлещет из раны сквозь рваные выдохи. Но пальцы вместо алого окрашиваются в серое, размазывая по бледной коже и старым шрамам пепел. Прежде он сотни раз мог бы восстать, подобно фениксу, но сейчас из пепла поднималась лишь чудовищная химера, выжженная изнутри, обугленная, изломанная, искаженная. Вместо перьев — хлопья пепла; к черту, он все равно больше не захочет летать. Вместо песни — еще один хриплый, надтреснутый вопль; его больше никто не услышит. Не отзовется. Не вернется. Не спасет. Тьма никогда не пугала. Во тьме таилась сила. Во тьме пылало незримое пламя. Во тьме билось сердце. Во тьме — взгляд в спину, приказывавший, просивший, умолявший. Оборачиваться, возвращаться, оставаться — каждый раз. Во тьме у него было все. Среди серости пепла и руин — не осталось ничего.