Освободимся

Гимназия, расположенная в несусветной глуши, отталкивала людей не только внешним видом, но и атмосферой, которая царила вокруг неё. Если так подумать, то и гимназией это можно назвать с большой натяжкой – каменное здание, расположенное подле церкви, вмещало в себя около двух ста мальчиков и встречало их отнюдь не радостно раскрытыми для объятий руками. Сонхун попал сюда против собственной воли, однако по-другому попросту умер бы. Хотя, забегая наперед, едва ли можно сказать, какая перспектива выглядит привлекательнее. Собственных бабушку и дедушку Пак не знал от слова совсем. Были ли они у него вообще? Сонхун надеется, что чтобы то ни было, они порядочные люди. И атеисты. Мама парня умерла тогда, когда ему было ровно одиннадцать с половиной лет. О ней у Пака остались исключительно добрые и греющие сердце воспоминания, которые сладким мёдом разливаются по телу, стоит лишь начать вспоминать всё, что она делала для него. Убаюкивающие колыбельные, которые она пела ему каждую ночь после того, как расскажет непременно интересную сказку со счастливым концом, и поцелует в лоб. Вкусный и горячий куриный суп, который она просто превосходно готовила, любовно наливая маленькому Хуну в оранжевую глубокую тарелочку, при этом пропуская сквозь нежные пальцы белёсые прядки босого мальчика, уплетающего бульон за обе щеки. Совместно проведенные вечера за просмотрами самых различных кассет и вязанием. Пак точно помнит, как собственными руками связал маме и её сестре красивые и пестрые береты. Женщина тогда улыбнулась ярко-ярко и сразу примеряла его. Ах, как ей шёл желтый цвет. Дотянувшись до полки и достав из неё старенький фотоаппарат, Сонхун посмотрел в маленькое стёклышко на верхушке и сфотографировал маму. Маму, счастливо улыбающуюся и крутящуюся у зеркала в мягком льняном платьице и домашних балетках. Услышав звук от их когда-то купленной камеры, женщина обернулась, взглянула на маленького сыночка и легко уселась на колени прямо в центре узорчатого ковра, подозвав Пака к себе. Взяв фотоаппарат в руки, и посмотрев глазами-щелочками на недоуменного мальчика, женщина улыбнулась, кажется, еще шире, и поцеловала мягонькую щёчку Сонхуна, на ощупь нащупав выпуклую и потертую кнопку на корпусе камеры. Когда же до Пака дошло, что мама делает их совместные снимки, он начал смеяться и целовать уже её нежную и теплую кожу. В крайнем снимке женщина повернулась и посмотрела прямо в объектив, в то время как Хун, подобно ей в самом начале, остановился маленькими губами на её щеке. На следующий день они вместе сходили в типографию, находящуюся у торговой лавки на соседней улице и распечатали всё, что сфотографировали вчера. Знакомый мамы ловко потрепал светлую макушку мальчика, тепло улыбнулся им обоим и сделал снимки бесплатно. Дядя Мин всегда был очень хорошим, порядочным человеком. И атеистом. У Пака были карманные деньги, которые он никогда не тратил, но всегда бережно хранил в шкатулке, которую ему подарила госпожа Пак на его десятилетие. Родственники, которых мальчик, к сожалению, никогда не видел, присылали открытки на желтоватой бумаге, заботливо клея разноцветные марки и кладя в конверты какие-никакие, но сбережения. Черные чернила, иногда разбавленные кляксами и разводами, доставляли мальчику отдельное удовольствие, ведь когда он самостоятельно читал маме поздравления, написанные внутри разным взрослым почерком, она всегда хвалила его. В одиннадцать лет в их с мамой жизни появился дядя Чхве. Сонхун, по своей натуре искренний и добрый ребенок, с радостью бы принял его, если бы мама стала улыбаться ещё чаще, хотя, казалось бы, куда еще, вот только проблема была в том, что всё происходило в точности, да наоборот. С каждым днем взгляд женщины мерк, а улыбка мрачнела. И без того бледная кожа, доставшаяся и Хуну, начинала выглядеть нездорово, а под глазами залегли темные круги. Мама стала говорить мальчику, что любит его, ещё чаще, чем до этого, а в один из дней отвела Пака в свою швейную мастерскую и показала, где хранятся её деньги. Спустя неделю мамы не стало. Маленький Сонхун невероятно сильно плакал, а дяде Чхве, казалось, не было абсолютно никакого дела, ни до него, ни до его мамы. Одним вечером Пак застал его в спальне мамы. Он переворачивал все вещи, а потом наказал ему собираться и не задавать лишних вопросов. Сонхун убежал в собственную комнату и сквозь слезы начал складывать в рюкзак, подаренный мамой, свои вещи. Под теплую кофту он положил деревянную шкатулку, а когда увидел, как мужчина в впопыхах идет к машине, побежал в мастерскую. Именно так Пак и оказался в этой гимназии. Жители их деревеньки и глазом моргнуть не успели, как маленького мальчика в доме больше не оказалось. Шим Джеюна постигла похожая учесть, только его мама сдала его сюда абсолютно добровольно, окончательно ударившись в религию и выйдя из разума, когда ему исполнилось тринадцать. Два парня познакомились здесь в тот момент, когда Пака, втайне от старших и придворного батюшки, хотели оставить в сарае, который находился за каменным зданием их спален. Хотя тайной здесь и не пахнет, ведь все эти сволочи тогда прекрасно видели, что хотели сделать с Паком. Джейк поступил как настоящий рыцарь, расшугал оттуда всех парней и открыл Пака. Именно с этого момента и начались их запретные встречи. Правилами храма всем мальчикам, запрещалось общаться не на тему учёбы или Библейских заповедей, не говоря уже о возможности дружить. Но, с другой стороны, кому как не Шим Джеюну и Пак Сонхуну знать, что правилами храма запрещено бить людей прутьями за любую провинность и присваивать деньги прихожан себе? Иногда Сонхун, сидя в своей комнате, смотрит на снимки, сделанные больше пяти лет назад и радуется, что в тот день достал до полки и взял в руки тот потрепанный фотоаппарат. Меньше, чем через неделю он и Джейк, ежедневно сбегающие под покровом ночи в тот самый сарай, чтобы долго-долго обниматься и разговаривать, смотря на звездное небо сквозь пыльное маленькое окошко, и иногда, когда очень-очень хочется – целоваться, выпускаются из этого ада. Им стукнуло по восемнадцать и из этого места они унесут только фотографии, совместные сбережения и вечную любовь, зародившуюся в, казалось бы, невозможных условиях, но оттого и самую надёжную. Синяки, шрамы, невозможно ядовитый запах ладана и трав они оставят тут, вместе с оковами, которыми были связаны и от которых, наконец-то освободились.