Амулеты и судьбы

1402 год. Восьмой год правления Менеса Второго.

      Рабочий кабинет Амена был впечатляющим и наполненным роскошью. Комната была просторной, с высоким потолком и огромными окнами, через которые проникало мягкое утреннее солнце Египта. Белые шторы были приоткрыты, и они лениво развевались под легким бризом. Из окна величественные пирамиды возвышались над горизонтом и искрились под солнечными лучами, словно бы стражи времени. Сквозь их гранитные стены проникали страдания, где каждый обелиск и каждая статуя несли свои вековые секреты. Стены были украшены красочными росписями, изображающими древние сцены исторических событий и битв. Большие деревянные полки, переплетённые золотом и инкрустированные драгоценными камнями украшали стены, несущие в себе ценные артефакты и документы. В центре комнаты стоял массивный деревянный стол с инкрустацией из слоновой кости и золота. На столе раскинулись разнообразные свитки, свертки и книги, содержащие древние тексты и записи. Сквозь комнату протекала легкая атмосфера ароматов благовоний и масел, создавая обстановку спокойствия и мудрости. Его силуэт казался слишком вычурным, мраморным среди тёплых тонов окружающих стен, посреди вылизанного порядка он кажется несуразным. — Желали видеть меня, верховный эпистат? — подчеркнутая желчь струится по длинным ногам, прямиком по золотому шёлку, что переливался при каждом её грациозном движении, будь то вдох или же взмах ресниц. Ради таких женщин города сжигали дотла, развязывали кровавые войны, уничтожали нации и слагали легенды, их взглядом высекали острую сталь, их улыбкой посевы начинали вновь расти. Она — орудие. Смертоносное, оттого увлекательное. Он поднял на неё свой свинцовый взгляд лишь тогда, когда та вновь продемонстрировала непозволительную дерзость, присаживаясь на самый край его стола, беспечно смахивая ненужные для неё бумаги прямиком на пол. Всего лишь его личная переписка с фараоном. Глаза Амена, глубокие и серебристые, словно отражали бескрайний небосвод и скрывали тайны, которые неподвластны обыденным смертным. Он был человеком, в котором сочеталась красота и ужас, магия и жестокость, и его внешность была отражением его внутреннего мира, полного загадок и тайн. Полного скрытой ярости божеств, которую она вновь решила вкусить. — Эвтида…— его тихий голос, больше похожий на предупреждающий рык, особенно остро режет тишину, надламывая какую-то часть уверенности в этой самонадеянной затее. Эпистат неспешно приподнялся со своего места, скользя глазами по стройным плечам, выстраивая свой терпкий путь по оголённой части шеи, поднимаясь к малахитовым глазам. — Ты больше не маленькая девочка, чтобы я без конца наслаждался твоими глупыми выходками, — начинает он ласково, с приторной нежностью касаясь волнистых волос, где-то внутри ощущая острое желание сжать их посильнее, протащить её за них по холодному полу и выбить наконец всю спесь, переплетенную с врожденной любви к козням. — я уважал твою мать, а ты же почём зря позоришь её память. Лишь на миг в тёмном омуте, так напоминающим водную гладь, мелькнуло что-то отдаленно похожее на первородную ярость и отчаяние. Те самые настоящие эмоции, которые он смог разглядеть в ней лишь однажды. Обстоятельства того дня, признаться, все ещё лежат грузом на полке его завершенных дел. В стране, где ниловские воды приносят жизнь и богатство тем, кто состоит на хорошем счету у богов. Те, кто действительно правят ею — аристократы, зажиточные и влиятельные, потерявшие всякие моральные принципы в тени того, что они совершали под четким отсутствием контроля предыдущего фараона — Хемиуна. Среди них выделялось одно семейство, чей богатый дом и влияние на империю ни с чем не сравнимы. Вокруг дома этого Номархи из поколения в поколение существовало много слухов, которые так никто и не смог подтвердить или же полностью опровергнуть. Кто-то говорил, что они поколений эдак пять назад накликали на себя и потомство своё большую беду, связавшись с самим Амоном, обретя взамен тайны такой силы, какой и представить немыслимо. Из-за чего распространилось зло на земли Египетские, а воды Нила в красный окрасились. В тот день шел кровавый дождь. В тот день на священную землю явился первый черномаг. С тех пор семья эта купалась в богатствах, различного рода чинах и милостях фараонских. Эвтида, чьей красоте отдавали дань с самого детства, чья жизнь казалась всем исключительной, о чьем коварстве во дворце перешептывались каждый день, вызывала в нем чувство отторжения всей этой двоякости, которую она искусно вокруг себя строила точно так же, как это делала её семья все время своего существования. Что она из себя представляла? Безупречную оболочку с обилием трехслойной гнили внутри. — Это ты опозорил честь той, кого якобы чтил, я же возрождаю пепел, из которого ты построил свою репутацию, — мягкая ухмылка расползается по острым чертам лица. Внутри догорает последняя нотка инстинкта самосохранения. Видит Ра, она репетировала их утреннюю встречу всю ночь. Просчитывала все вероятности. Обещала самой себе не срываться. Лишнего не допускать. Она едва дёргается, стоит ему слегка сомкнуть холодные пальцы вокруг тонкой, будто тростинка на берегу Нила, шеи. Сколько же усилий ей стоит сохранять свою маску светской игривости, когда он небрежно сбрасывает её вслед за бумагами. Прямиком на каменный пол. Сколько выдержки в этой хрупкой девушке, если она даже не пикает, когда раздаётся гулкий звук от удара её тела о пол. Сколько же стоит её игра? Амен наклоняется. Все в его движениях выражает опасность, хищную необузданность его к ней злости и отвращения. Эпистат хорош в том, чтобы следовать приказам хозяина и терзать каждого, на кого падет тень его подозрений. Он совершенно точно ненавидит её до такой степени, что не может стереть с пустого взгляда гамму этих чувств. Она обжигает. До букета синяков, до капелек крови, проступившей на ладонях. — Я бы казнил тебя ещё тогда, два года назад, когда ты провернула свою дешевую гнусную интригу. Только вот ты не заслуживаешь быстрой кончины. — каждое слово бьет наотмашь. Если бы в ней осталось хоть что-то, она бы наверняка сломалась. На коленях у его дома стояла бы каждый день. Молила о пощаде, о том, чтобы прекратил. Не приходил каждый вечер воскресенья на очередную проверку в её дом. Не заливал кровью обеденный стол. — Но мне доставляет неописуемое удовольствие наблюдать за тем, как ты с каждым днем угасаешь. Как все твои мечты и надежды, как вся твоя с рождения прописанная поминутно жизнь, доселе беззаботная, превращается в первородный хаос, — дыхание Амена опаляет ухо, в нос бьет запах сандала и мускуса. Одно из самых дорогих и редких аромамасел в Египте. Перед глазами его вздувшиеся под бледной кожей вены. — Ни один приличный муж не возьмет тебя в жены. Никто и в сторону твою не смотрит, лишь бродяги. Так и зачахнешь, не познав женского счастья. Брошенная обожаемыми друзьями, женихом и собственными слугами. Последние несколько предложений он буквально выплевывает, резко отстраняется, чтобы выпрямиться. Он тоже не смотрит на неё. Проходит мимо, небрежно кидая страже несколько слов о том, чтобы вытащили её из его кабинета, чтобы не накликала каких бед или дел не натворила. Все, что ей остаётся, это прожигать взглядом накаченную донельзя спину. Представлять тысячу смертей для него, осыпать проклятиями. Боль от падения раздаётся по вискам, выражается в единственной слезинке, непроизвольно пробежавшей тонкой струйкой по коже. Рой мыслей вновь окутывает её своей пеленой. Охранники не смели обращаться с ней грубо, лишь молча помогли подняться. Ей несказанно повезло задержаться во дворце до полудня. Именно в это время солнце горит на небосводе беспощадно, подобно жгучему камню. Внутри её груди шумело, словно разразившийся песчаный буряк, но как от неё и требовалось — скрыла этот гул внутри себя грациозной улыбкой, что не давало ни единого повода кому-либо шептаться о ней в здравом ключе. Внешний мир казался красочным и шумным: цветные ткани, ароматы благовоний и множество придворных гостей, простиравшихся перед ней. Но внутри неё росла буря. Нарушение тишины и глухое гудение в ушах заставили её сердце забиться ещё сильнее. Кажется, её дыхание прерывалось, воздух становился тяжелым, как свинец. Она попыталась дать команду ногам двинуться, но те отказались слушаться. Впереди всё растворилось в мутном мареве, и она поняла, что не может держаться. Внезапно, влажная духота дворца и давление со всех сторон показались ей непереносимыми. Её горло стянулось, словно Амен вновь сжимал её пальцами. Её дыхание стало быстрым и нерегулярным, словно она бежала, хотя стояла на одном месте. Окруженная сразу всеми и никем одновременно. Паника захлестнула Эву, как волна в бурном море. Мир вокруг начал кружиться, словно колесо. Серые тени мрака замелькали перед глазами, и казалось, что всё рушится. Чувство бессилия и страх охватили её целиком, будто лопнувший нерв, что был в напряжении слишком долго. Собственное тело казалось неподвижным, как статуя, пока она пыталась бороться с этим наваждением. Она упала на мозаичный мраморный пол дворца, словно кукла, потерявшая свою нить. Её платье расплылось вокруг, создавая вокруг неё нереальную картину, а она сама стала бессильной девочкой, брошенной богами в мир, с которым она слишком давно пыталась совладать, но не могла. Толпа во дворце приняла обморок Эвтиды как своеобразное развлечение. Некоторые из присутствующих недвусмысленно шептались между собой и смеялись над происшедшим, считая это вычурной попыткой привлечь внимание. Когда Ливий, молодой талантливый лекарь, появился, многие прокомментировали его появление и начали ставить ставки на исход событий. Им казалось, что это ещё одна часть уловок Эвтиды, и они наблюдали с высокомерием, готовясь к следующему акту комедии. Равнодушие и насмешки со стороны толпы добавили напряжения к уже сложной ситуации, но казалось, что лекарю не было до них никакого дела. Ливий, зная, что каждая секунда имеет значение, быстро разместил Эву в более удобном положении, чтобы обеспечить нормальное кровообращение. Затем он начал осторожно постукивать по её щекам, чтобы попробовать разбудить её. Но она оставалась без сознания. Он уточнил её пульс и дыхание ещё раз, а затем прибегнул к своему сундуку с медицинскими принадлежностями. Он извлек флакон с ароматическими маслами и начал нежно массировать точки на её запястьях, при этом надеясь, что ароматы помогут вернуть её в сознание. Затем он собрал небольшую порцию травяного отвара, которым увлажнил губы Эвтиды и постепенно дал ей его выпить, капля за каплей. Это помогло восстановить уровень глюкозы в организме девушки и смягчить её обморок. Ливий оставался сосредоточенным и тихим, действуя по опыту и интуиции. Его единственная цель была вернуть Эвтиду к жизни и здоровью любой ценой. Даже если она начнёт упрекать его, когда очнется, как это было раньше. Эпистат стоял в тени увенчанной колонны и наблюдал за происходящим с высокомерным выражением на лице. Его глаза сверкают холодной насмешкой, словно он видел представление, которое давно ожидал. Её обморок для него был лишь подтверждением того, что она, подобно всем остальным в её роду, была непригодной к жизни в жестоком мире Египта. Он думал о ней как о принцессе, ожидающей спасения, в то время как он видел в себе спасителя, убивающего этот сорняк на корню. Для него это был лишь ещё один шаг в игре, в которой он стремился к полному подчинению своей воли. «Вот твое наследие, отец. То, что ты так и смог просчитать, убивает меня с каждой секундой. Да так, как не смог даже ты.» — мелькает в её голове перед тем, как она открывает глаза, сталкиваясь с новой реальностью вновь и вновь. Эвтида медленно приходила в себя после обморока в покоях Ливия. Её сознание возвращается плавно, но она ощущает, как тяжело её тело и не подчиняется воле. Её грудь вздымалась и опускалась быстрее, чем обычно, а сердце бешено колотилось. Первое, что она заметила, были приглушенные голоса и шум разговоров, доносящиеся издалека. Затем она увидела потолок покоев, украшенный изящными резными узорами и светло-голубые стены. Комната была уютно обставлена, но Эвтида чувствовала, что она не на своём месте. Постепенно она осознала, что её руки и ноги ослаблены, ей было трудно подняться. Ливий стоял рядом с выражением беспокойства на лице, и пытался убедить её в том, что она в безопасности. Эвтида попыталась что-то сказать, но слова несвязно мурлыкались из её губ. Она чувствовала, что мир вокруг неё кружился, и ей пришлось закрыть глаза, чтобы унять головокружение. В этот момент она поняла, что это послужило последней каплей. — А ведь раньше…в-всё было иначе. Ливий насторожено посмотрел на подругу детства, продолжая измельчать травы. Он не был хорошим слушателем, но эту историю ему удалось выслушать от начала до конца.