Ужин будет позже

— Ты с мелким? — искренне удивилась Полина, открыв мне дверь. — Все настолько плохо?.. Так! Давай мелкого в комнату в кресло. Там подушки, не свалится. А сама на кухню. Все уже там. Не боись, проснется-услышим. Он, кстати, давно спит? — Очень… — только и смогла промямлить я и испуганно глянула на Полину. До меня только сейчас дошло, что Мишка не просыпался с момента «духовки». Он спал, когда я доставала его, спал, когда я бежала, спал и ни разу не всплакнул. — Он здоров? Может, скорую? — взволнованно предложила Полина. — Нет, пока нельзя. Они потребуют родителей. А их сейчас вообще нельзя! — Ладно! Лё-ёш! С кухни выглянул не очень довольный Лёха. Положительной стороной его ботанства была любовь к разным наукам. Как, к счастью, оказалось, медицина входила в их число. — По всем поверхностным признакам ребенок просто спит: температура, пульс и дыхание в норме, цвет кожных покровов и десен тоже, зрачок реагирует на свет, раздражений вроде нигде нет, — уверенно произнес он после беглого осмотра. — Тогда почему он не просыпается? — Вот этого я не знаю. Нужны анализы. И, разумеется, осмотр профессионала. Я бы советовал вызвать врача или скорую, потому как такой сон — не есть хорошо. — Нет, пусть Машка сперва расскажет, что случилось, — отрезала Полина и повела всех на кухню. *** И я рассказала. В красках, со всеми подробностями. Спокойно я сидеть не могла, поэтому ходила по кухне взад-вперед. Во мне бурлили остатки адреналина вперемешку с неуспокаивающейся тревогой. Чем дальше шел мой рассказ, тем сильнее вытягивались лица моих друзей. Было видно, что они в ужасе от моих слов, но еще не знают, как к ним отнестись. Да я бы, если честно, и сама себе тогда не поверила. — Звездишь! — выдохнула Олька в конце. — Думаешь, я совсем отбитая, чтобы выдумывать такое?! — Может, это сегодняшняя цыганка? — предположила Полина, когда я, наконец, села за стол. — Точняк! — закивала Олька. — Она, наверняка, прокляла! — А мне кажется, что объяснение намного… — начал было Лёха, но его перебил звонок моего телефона. — Это мама, — вздрогнула я и уставилась на экран. Телефон звонил, а я все так же пялилась на него, боясь дотронуться. — Ответишь? Я отрицательно замотала головой. Страх снова облепил тягучим мазутом и тянул руки-ноги к земле. — Ладно, тогда всем тихо, — Полина взяла телефон со стола. — Сразу ставлю на громкую. Сперва послушаем, что она скажет. Потом решим, отвечать или нет. Полинка нажала «принять вызов», отключила микрофон, чтобы нас не было слышно на том конце, и положила телефон на середину стола. Из динамика затрещало. — Я кроме помех ничего не слышу. — Я тоже. Сделай погромче. Олька добавила громкости и мы потянулись ушами к телефону. Сквозь дребезжание помех, сперва как будто откуда-то из глубины, а потом все громче и громче я слышала слова, но не могла разобрать их. С возрастающей громкостью, возрастала и четкость, будто кто-то подходил все ближе к динамику, но только с той стороны. Мы замерли, вслушиваясь. Наконец, голос зазвучал совсем громко. — Верни-и еду-у, — хищно шипело из динамика. Мы с девчонками одновременно отшатнулись от телефона. — Верни-и еду-у… — Твою мать! — взвизгнула Олька, быстро сбросив звонок. — Жесть какая! — выдохнула Полина. — Чёт мне прям нехорошо стало! — Я не совсем понял, что сейчас произошло, — Лёха смотрел на нас с удивлением. — Ты, что, ничего в конце не слышал? — Только помехи, как и вначале. Мы с девчонками переглянулись. Мы трое слышали одно и то же и быстро сошлись во мнении, что без какого-нибудь цыганского колдовства здесь точно не обошлось. Не зря же их боятся! А вот Лёха думал иначе. Его объяснение всего произошедшего звучало так. Цыганка распылила на нас какой-то наркотик, который может вызывать галлюцинации, возможно, даже групповые. Я под этим наркотиком приняла собственную мать за монстра, избила ее, думая, что защищаюсь. А затем унесла брата, опять же думая, что спасаю его. — Если глюки групповые, то почему у девчонок ничего подобного не произошло? — спросила я. — Триггера не было. А у тебя, скорее всего, был. Если предположить, что у твоей мамы послеродовая депрессия, даже, возможно, какая-нибудь тяжелая стадия, граничащая с шизофренией — такое встречается в 0,5% случаев — то ее странное поведение могло спровоцировать твое сознание. Мишку же ты могла забирать, например, из кроватки в комнате. — Ну, допустим. Тогда как объяснить порез у меня руке? Это ведь она мне ножом, — не унималась я. — Характер царапины не совсем ясный. Ты могла пораниться о какую-нибудь ветку или гвоздь в стене или ещё что-нибудь, когда убегала. Я засомневалась. — Более того, — продолжал Лёха. — Именно поэтому я сейчас ничего не услышал из динамика, а вы услышали. Наркотик, возможно, все еще действует. Думаю, вам троим не мешало бы показаться врачу — вдруг этот порошок имеет какие-нибудь серьезные побочки. Мы еще какое-то время обсуждали ситуацию. Лёхина версия звучала более, чем логично. Да и не так страшно. Нет, страшно, конечно, но по-другому. Если все было именно так, получалось, что я очень, очень серьезно накосячила! Девчонки успокаивали меня, как могли. Они тоже цеплялись за адекватное объяснение, но сомнение все равно подтачивало. Мы пришли к выводу, что, как бы там ни было, единственной зацепкой была цыганка, и нам надо было как можно скорее с ней поговорить.