Последний вальс

Южная Корея. 1960 год. На запылëнных улочках чересчур маленького по всеобщим меркам Мокпо, где лишний раз души живой мгновение и не мелькает, а воздух наполняет не шум людского голдежа, а шелест листьев опадавших, шагом размеренным, широким, уверенной походкой ступает парень отрешëнный. Он при параде весь. Сам ростом сильно не велик, не толст, не худ – золотая середина. На голове волосы каштановые, аккуратно уложены и назад зачëсаны. Он их перед выходом лаком закрепил, оттого пряди и блеск ловят, отражая лучи яркого, но уже не особо греющего солнца, переливаясь. Сам в костюм двубортный льняной одет чернильного цвета. На ногах его брюки со складками у талии и манжетом внизу. А под плащëм лёгким, непривычно для стиля стандартного – расстëгнутым, рубаха белая нейлоновая виднеется. На лице усталом глаза со взглядом цвета карамели. Красивы до безумия, но средь веселья с радостью, тоски проблески можно разглядеть в них, когда, кидая взор на здание какое-нибудь, старое такое, со стенами крушашимися и обломками его, опавшими на асфальт местами разломленный, ловит себя на мысли, что живут другие в таких условиях, и устраивает ведь всё их. Это как раз парня и пугало. Пугала смирëнность обессиленных людей, что жизнь свою навеки заточили в забытом Богом месте. А ведь и души их здесь же покой искать свой будут, блуждая, возможно, по оставленным сейчас следам чёрных лакированных туфель, и вспоминать время былое. Как бы то ни было, сегодня тот самый день, который до криков радостных и хороводов весёлых хотелось отмечать как двадцать пятый день рождения свой, минувший в прошлом месяце – день, когда городишка несчастный будет покинут с детства знающим тропинку каждую – Ли Минхо. Он ждал момента этого так долго, вот только не решался всё, наблюдая, как листья календаря срываются, меняя дни, месяца и годы, утерянные им. Зато сейчас, полный решимости, как никогда, уже давно собрав все свои вещи, ровно в час ночи по местному их времени перешагнëт ту грань предательства, которое душу дыханием холодным своим обдаст, толкая потоком ветра ночного вперёд, не давая тому и оглянуться разок последний на место, пусть и убогое слишком, и серым цветом давно пропитавшим все краски природы былой, что с годом сознательным каждым взросления мрачнела прямо на глазах, но родное до боли и скрежета сердца израненного. Часы до отъезда считать оставалось лишь только. Сейчас стрелка увесистых наручных брегетов за восемь перевалила едва. Времени вагон. Желая попрощаться с городом, что сил жизненных давно был лишён, Ли направление держит к старому ветхому бару, где лет в шестнадцать частенько любил заседать, нагло врав всем, что достиг того возраста, чтоб с мужиками в компании одной сидеть да чего-нибудь покрепче попивать. А юнцу подыгрывали все, не став того хоть какой-то шалости лишать в мире, и так полном запретов и ограничений. Переступая порожек невысокий, покоцаный весь, сперва правая, а вслед за ней и левая нога ступает по жутко скрипящим и прогнившим в некоторых местах половицам, чем и привлекает внимание немногоприсутствующих гостей. На проигрователе пластинка виниловая крутится, наполняя помещение недавно вышедшими песнями. Виночéрпий – старина Вильям, выкрикнул что-то неразборчивое из-за своей стойки, но Мин понял, что тот приветствует его, поэтому и поклонился низко один раз, проходя дальше. Людей было не так много для обыденного вечера выходного дня, когда, казалось, все только и стремятся напиться до отключки и пробыть в таком состоянии как можно дольше, находясь далеко за пределами сознания и мира всего. Абажуры со светом тусклых ламп уже были зажжены, так как за окнами темнеть начинало рано слишком. – Мне как обычно, коль не забыл, – бросает Ли спокойным негромким голосом, имея в виду излюбленное им чонджу, вкусу которого он ни разу не изменял с того возраста, как впервые попробовал данный сорт вина. – Всё будет подано в лучшем виде! – никогда не терявший своего позитивного и слишком оптимистичного вида старичина в ту же секунду отворачивается, полностью погружаясь в процесс создания напитка. Этого было достаточно для того, чтобы Ли прошёл вперед, сторонясь множества пустующих, с тонким слоем пыли накопившейся, столов, и остановился возле того самого, с которого взгляда глубоких глаз своих не сводил, стоило распахнуть ему тяжёлые двери. За самым дальним столиком, расположенным у окна, до куда, казалось, не долетает ни один звук, и даже ненавязчивое звучание проигрователя было приглушено и слышно плохо, так, словно под слоем воды толстым, сидел парень, на вид младше самого Ли лет так на пять. На нём костюм вельветовый бордовый, что так изысканно и тонко прилегал к телу, очерчивая каждый его изгиб. Пуговицы пиджака так по правильному были застегнуты все до единой, а нога на ногу закинута, едва подергиваясь в такт звучанию музыки. На небольшом округлом столике стоял бокал с алой тёмной жидкостью, добрая половина которого уже отсутствовала. Рядом покоилась книга, страницы которой с шуршашим звуком переворачивали пальцы, тонкие и длинные, предварительно смоченные слюной. Словно само произведение искусства, написанное зарубежным художником – Микеланджело Буонарроти, которым так восхищался Минхо, предстал перед ним незнакомец этот. Подходя неловко, уверенность свою теряя с каждым шагом, Ли оказывается совсем близко, и дышать отчего-то становится в разы тяжелее, когда тот взгляд свой светлый поднимает и смотрит так внимательно, изучающе. Брюнет бровь в изгибе вопросительном поднимает, а Ли дара речи лишается, не ожидая, что такой поток неведомых чувств, как водой ледяной с ведра окатит. – Вечер добрый, могу ли я составить Вам компанию? – всё же решимости набирается, плечи расправляет и улыбку фирменную натягивает шатен, смотря ожидающе. – Добрый, – окидывает взглядом новопришедшего младший. – Присаживайтесь, раз желаете. Согласие получив, Ли спешно табурет отодвигает, садясь за стол деревянный. Собеседник же его новый, уголок странички недочитанной загибает и книгу закрывает, дабы потом обязательно продолжить чтение, не забыв, где остановился. – Ли Минхо, – первый представляется и протягивает чуть дрожащее запястье, в воздухе его задерживая. – Хан Джисон, – протягивает в ответ свою руку, сцепляя пальцы в некрепком рукопожатии. – Рад знакомству. Руки у него не просто холодные, а ледяные. По ощущениям сравнимы с днём зимним, когда в снежки играешь, загребая в ладони снега горсть, шарик небольшой формируя. И когда снег настолько сильно пронизывает холодом своим пальцев кончики, что обжигает аж. Вот и прикосновение Джисона – обожгло. Как раз в этот момент напиток Ли приносят, на стол ставят, желая хорошего проведения вечера. Фигура так же быстро исчезает, заставляя абажуры, висевшие над головами, медленно покачиваться из стороны в сторону. Оба парня взгляд свой наверх устремляют и сами того не замечают, как пересекаются им. Каждый улыбается неловко, и Мин, скрывая свои щеки да нос покрасневший, бокал пальцами подцепляет и глоток большой сразу делает. – Поделитесь, что читали? – возвращая посудину в исходное положение, искренне и с неподдельным интересом вопрошает старший. – Это «Сон в заоблачных высях» от Ким Манчжун, – Тот на обложку беглый взгляд кидает, прежде чем ответить. – Может, обойдëмся без формальностей? Думаю, это ни к чему, мы приблизительно одного возраста. – Отличный выбор, мне тоже классика по душе больше, – впервые за долгое время улыбка на лице бледном появляется настоящая, что аж глаза щурятся и слезятся с непривычки. – Я только рад этому буду, – завершает диалог, и между ними сразу тишина громкая, паутиной растянувшись, повисает. – А ты чем увлекаешься? – нарушает молчание любопытный юноша, не забывая про свой напиток, делая из бокала стеклянного пару глотков небольших. – А ничем, – тот рад был бы назвать увлечение своё, но, задумавшись, понимает, что говорить нечего, так как голову ни одна мысль не посещает. Когда тишина вновь наступает, Ли улавливает краем уха сменившуюся в помещении мелодию. Музыку он узнаёт сразу. Elvis Presley - Can't help falling in love – одна из самых обожаемых песен Минхо играла прямо сейчас. Воодушевившись сразу, тот поправляет ворот рубахи, перекосившийся слегка, и глазами горящими смотрит прямо в чужие напротив. – Хотя, знаешь, музыку я люблю. Вот эту – особенно, – парень мнётся, губу бедную терзает, в какой-то момент прокусывая слишком сильно. Да так, что из той жидкость алая начинает сочиться, пробираясь меж губ, железом ощущаясь на языке. Запивая неприятный вкус возникшей во рту крови, Ли всë-таки решается предложить. – А пойдëм потанцуем? – риск на отрицательный ответ большой, но ведь если не попробовать, то риск на упущенные минуты счастья может настигнуть ещё быстрее. Да и песня не вечная, в конце концов. – Предлагаешь потанцевать с тобой? Прямо здесь? – в глазах чужих читается страх слабовыраженный, а зрачки то и делают, что бегают по всему помещению, оглядывая каждую душу живую самолично. Минхо встаёт из-за стола, скрепя ветхим табуретом, на котором секундой ранее покоился, и убирая одну руку за спину, а другую в манерном жесте протягивая навстречу Хану, чьи глаза увеличились раза так в два, и впрямь на танец приглашает, выжидающе, с толикой надежды глядя. Джисон неловко мнётся, в сомнениях, видимо, находясь, но руки́ протянутой всё же касается, второй раз за вечер, между прочим. Ли сияет весь, словно камень драгоценный, купленный только что на последнюю купюру смятую, в ларьке неместном. Вот только драгоценность не в красотах брюликов заключалась. Парень утончённо изящный, аккуратный и нежный с головы до ног, словно лепестки лавандовые, идеально гармонирующие бы сейчас с костюмом его, веточкой за ухо заправленной – вот ценность та, что беречь надо. Ли улыбается с прищуром хитрым и за собой тянет туда, где музыка слышалась отчётливее намного, нежели в конце самом. Останавливается шатен на мгновение, оглядывая знакомого нового целиком и полностью, а тому под взглядом столь хищным непривычно и странно находиться. Никто, помнится ему, ни разу не смотрел так, как смотрит кавалер на него в этот вечер. Хватка кисти, пылающей не менее, чем горящее лицо старшего, то ли от смущения, то ли от каплей алкоголя, попавшего в кровь его бурлящую, сильнее становится. Мин с места срывается резко, тянет за собой юношу, заставляя того спотыкаться через раз о свои же ноги и взгляды непонятливые других присутствующих цеплять. Он дверь спешно распахивает, поëжившись предварительно от ветра морозного, что продувал, казалось, до самых костей и в лицо бил, сил своих не жалея, вместе с этим по щекам хлестая, след обжигающий после себя оставляя. Дверцу он до конца не прикрывает, оставляя щель небольшую, дабы звук уловить можно было. Ли взгляд кидает на брюнета, что на месте топчется, да руки друг о друга растирает, согреть пытаясь. Спохватившись быстро, он рывком плащ с себя стягивает, подходит близко совсем, что тепло от ладоней слегка разгоряченных ощутить своей кожей можно было, и на плечи широкие, но тонкие и хрупкие на вид, накидывает вещь. – Не стоило, ты наверняка продрогнешь теперь до кончиков пальцев весь, – Хану неудобно было получать такие знаки внимания. Он ворчит немного недовольно, но ткань, покоившуюся на плечах, снимать не торопится, наоборот, придерживает чуть, дабы не слетела. – Оттенок кожи румяной твоей мне по нраву. Но не тогда, когда мороз своих красок в него добавляет, – Мин даже моргать, кажись, старается реже, чтобы, не дай Бог, движения чужого не пропустить. Всё смотрит-смотрит – налюбоваться не может. – Премного благодарен. Сквозь ранее оставленную щелочку удаётся просочиться даже тоненькому лучику света, являвшемся единственным на данным момент источником освещения. Фонари давно уже должной работы своей не выполняли. Стояли они лишь для красоты и массы, заполняя собой просторы улочек, которых и так было слишком уж много. Однако конкретно в данную минуту это лишь на руку обоим парням пришлось, делая без того особенную атмосферу ещё куда более чудесной. Винил по-прежнему крутится, а строки следующие раздаются:

Take my hand, Возьми мою руку,

Нерешительный шаг вперёд. Прохладная рука Ли аккуратно талии касается, едва, неспешно. Вельвет приятно под пальцами проминается, а хват сильнее немножко становится и, словно перенимая часть уверенности появившейся, ближе притягивает. Другое запястье нежно, заботливо переплетает пальцы с ладонью чужой, а сам Хо голову поднимает, встречая взгляд сияющий, манящий, что давно уже в ожидании встречи зрительной находился. Хан руку свободную лёгким движением на надплечье партнёра своего кладёт и робеет моментально. Оба улыбаются глупо так, а Джисон и вовсе смешок несдержанный пропускает, заглушая в рукаве пиджака своего звук, столь мелодичный и прекрасный для ушей старшего.

Take my whole life too, И всю мою жизнь,

Минхо выше немного был, оттого и приходилось юноше голову приподнимать, дабы трепет ресниц тёмных подрагивающих уловить да выудить чувства в них, хоть немного схожие с теми, что испытывал сам он. Не существовало ни для кого из них сейчас мира окружающего всего. Незамеченным остался даже старик Вильям, что на порог ступил скрипящий, из интереса желая хоть краем глаза происходящее уловить. Не решаясь момент портить, тот обратно проскользнул, громкость заметно прибавляя для двоих увлечённых друг другом юнцов.

For I can't help falling in love with you. Ведь я ничего не могу поделать с любовью к тебе.

Хан первый движение начинает, шаг аккуратный назад делает и поворачивается влево, параллельно пальцами в плечо чужое сильней лишь впиваясь. Ли словно из ступора выходит, вздрагивает слегка, запястье худое на себе ощущая, и уже внимательнее в процесс вникнуть пытается. Другой ногой брюнет делает шажок вперёд, и Мину отступать назад приходится неловко. Исполнял он первый вальс в своей жизни. И по той причине, опыта не набравшись в годы молодости, боится не так что-либо сделать, испортить столь момент волшебный, во время которого, кажется, даже стрелки часов изношенных ход свой замедлили. Структура и принцип известны ему были. На кассетах в небольшой комнатке домишки своего доводилось наблюдать за сценами такими ни раз.

Like a river flows Как река течёт

Оставив ненужный поток мыслей, что лишь с такта сбивал, Ли расслабился полностью в руках младшего и двинулся навстречу мелодии, ветру, свету лунному, благодаря которому лицо партнёра его очарованием ещё большим блистало, каждую черту острую выделяя и очерчивая.

Surely to the sea, К морю напрямик,

В момент какой-то легко так стало, что даже ноги сами кружить пару заколдованную начали, шаг за шагом лишь увереннее делая и пыль уличную из под туфель неостанавливающихся выбивая. Минхо превосходно ведёт, ни разу даже на ногу не наступив чужую. Они словно идеальное сочетание чего-то целого, вылившееся в вальсе. Вокруг всё в танце кружится, что казалось, стоило взгляд переместить свой куда-то за пределы образа парня, движущегося с ним вместе, то голова и вовсе кругом пойдёт. Но делать этого он и не собирается, ведь то, как пряди волос угольных выбиваются и в лицо надоедливо лезут порой, выглядит куда завораживающе, нежели улицы городишки уже ночного почти.

Darling so it goes Любимая, некоторым вещам

Одну руку Минхо приходится на время какое-то убрать с талии тёплой, что так идеально смотрелась в плену её охваченной, и закружить другой. Хан хихикает пару раз негромко, не ожидая действий таких, и улыбается широко, заставляя Ли губу вновь израненную закусить, восторг свой подавляя.

Some things are meant to be. Суждено быть.

Брюнет в руки тёплые возвращаясь, едва только в объятия не вжимается, своей грудью чужой не касаясь. Строки песни повторятся начинают и каждая несёт своим откликом в недавно образовавшихся воспоминаниях двух парней, дышащих прерывисто, но глубоко, моменты прошедшие. Под конец младший странно вести себя начинает. Сжимает материю рубахи чужой с силой невероятной, жмётся непозволительно близко, словно стараясь целым одним стать с Минхо. Он чувствует, кажется, что-то неладное, не хочет парня отпускать, зная наперёд как будто, чем завершится вскоре это всё. Пальцы его тонкие и с синеватым от мороза оттенком, немного подрагивают, но не от холода вовсе. А взгляд затуманен совсем, будто сквозь тело напротив усталое смотрит, разглядеть что-то пытаясь. Кружение танца прекращается ровно тогда, когда слова произнесены последние были, сопровождаемые недолгим завершением музыки, стихающей с секундой каждой. И с каждой секундой, самой той, на юношу смотреть лишь больнее становилось. Измученное на вид тело быстро выскальзывает из рук старшего, мягко приземляясь на землю, листком, с дерева сорвавшимся. В тишине полнейшей меж диалогом их и мыслей в голове Мин ступает вальяжно и рядом тушу свою не очень аккуратно роняет, не беспокоясь о том, что брюки запачкать может. Молчат оба время некоторое, каждый о своём думая. Ли всё на часы свои поглядывает время от времени, минуту каждую прошедшую вздохом тяжким сопровождая. На Хана обстановка такая давит сильно слишком, поэтому тот поднимается с места насиженного и без слов в помещение бара заходит, полностью скрываясь за дверьми его. Минхо ждёт. Макушка тёмная показывается в проёме через добрые минут десять. Щëки алые – первое, что на глаза бросается. Вероятнее всего, приняли цвет столь яркий они из-за резкой смены температуры и контраста возникшего. Джисон шагами мелкими не спешит к шатену подходить, замирая в нескольких метрах от него. Когда тот оказывается ближе немного, Мину разглядеть удаётся бокал в руке его почти пустующий, и меж пальцем указательным и ножкой посудины стеклянной что-то зажато было. С далека похоже это было на бумаги свёрток небольшой. Мнётся юноша ещё немного, видно сомнения его терзают насчёт чего-то, но всё же подходит близко, заставляя парня, сидящего на земле всмесь с травой, растущей местами непропорционально, на обувь чужую глазеть, не поднимая глаз выше. Запястье худощавое тянет вниз объект непонятный, почти что самостоятельно в пальцы чужие всовывая и сжать покрепче заставляя бумажонку обычную по ощущениям. Шатен непонимающе смотрит на руку свою, в кулак сжатую и голову вверх поднимает, почти сразу замечая звёзд отстутствие на небе ночном. Взгляд на Хана переводит, что залпом остатки содержимого напитка осушает, бережно пристраивая бокал на участочек каменный, чтобы устойчиво тот стоял. Удостоверившись в том, что так всё и было, младший выпрямляется, плащ, успевший родным таким стать за всё то время и пропитавший парфюмом своим ткань одежды чужой, с плеч своих стягивает. В пальцах мягкую приятную материю сжимает что есть силы и возвращает законному хозяину. – Прощай. Или до встречи, парень, что так на ангела похож, – Ли приходится слух свой поднапрячь, чтобы расслышать слова, произнесённые шёпотом. – Я буду помнить тебя, Ли Минхо, – голос того срывается окончательно, а на губах улыбка лишь грустная застывает. Минхо, не в силах выдавить из себя и слова, молча провожает взглядом парня, который, кажется, до последнего надеется услышать напоследок хоть что-то из уст шатена. Если бы сказал Ли сейчас остановиться, или даже оклик простой до слуха донёсся бы его, то на все сомнения внутри невзирая, противореча самому себе, сделал бы ровно так брюнет. Метнулся бы навстречу парню, в объятиях пылких того сжимая, не узнавая себя. Но поскольку молчание острое тишину лишь разрезает, думается Хану, что значимости этот вечер не несёт вовсе. Сердце трепетало в одиночном вальсе только у него. Обида и отчаяние нескрываемое поглощает юношу всецело. Да так, что хочется в лицо чужое красивое кричать вопросы, засевшие прочно, близко настолько, чтоб губами в порыве чужие задевать, касаясь едва. Не понимая себя, чувств своих и самого Джисона, Ли ничего не остаётся делать, как просто смотреть вслед уходящему торопливыми шагами и не самой ровной походкой из-за выпитого алкоголя брюнету. В глубине души ощущение было неприятное, словно тысяча кошек на сердце скребут, следы от когтей своих оставляя с подтëками жидкости красной. Осталось вопросов так много неозвученных и недосказанностей, что теперь уже, наверное, никогда не обсудятся, так и оставаясь вертеться на уровне подсознания криками немыми. Вскоре фигура во мраке скрывается целиком, не оставляя и частицу напоминаний той реальности, в которой они находились ещё некоторое время назад. Про бумаги листок, по-прежнему зажатый в руке, Мин вспоминает не сразу. Разворачивая неаккуратно оборванную по краям записку, шатен принимается всматриваться в её содержимое. На пожелтевшей бумаге идеальным каллиграфическим почерком были выведены цифры, предполагаемо, телефонного номера Джисона. Ли на ноги затëкшие поднимается да плащ на себя накидывает, не забыв наспех записку в карман засунуть. Место любимое последний раз оглядывая снаружи, он поднимает единственный предмет, который хоть как-то объясняет, что всё происходившее вечером этим действительно было, а не последствием вина чересчур крепкого являлось. В руке бокал покрутив, рассматривая тот под лунным блеклым светом, всё же в помещение охлаждённое слегка из-за дверей распахнутых заходит, возвращая владельцу. Там парень проводит ещё порядком пятнадцати минут, уделяя это время прощанию, которое в мыслях на данный момент запутанных не было столь грустным и нежеланным отчего-то. Зато выходит Мин опустошённый и всех чувств разом лишённый. Не оглядываясь, мчит он в противоположную сторону, словно с каждым последующим шагом оставляя всё больше и больше частичек себя там, где-то далеко, позади. Вот только то, что отчасти так всë и было, не знал ещё парень. Даже в мыслях его не было предположения о том, что записка, врученная Ханом, вовсе не в карман плаща тонкого попала, а мимо, соскользнув по ткане гладкой вниз, порхая сложенными крыльями-листьями опала. И теперь будет гнить там, оттенок свой светлый с днём каждым теряя, когда подошвы различных ботинок, тапок, сандалий и изредка острые каблуки туфель втаптывать когда-то надежду единственную с сердцем горящим в почву будут. * * * Первые часа два поездки проходили в тишине полнейшей, под стук колёс поезда и лёгкое покачивание, что расслабляло даже в какой-то степени. Обивка сидений мягкой была, что не могло не радовать, ведь дорога не близкая предстояла. На столике небольшом, с поверхностью неровной, вазон был расположен стеклянный, узористый весь, а в нëм – веточки лаванды, сорванные совсем недавно, по ощущениям. Окно огроменное, что сбоку от Ли располагалось, тоже внимания немало привлекало своими мелькающими сквозь стекло чистое пейзажами, быстро сменяющими друг друга. Парень даже пытался запечатлеть хотя бы один из таких, но в памяти картинка не задерживалась надолго, оттого образ плыл, нечётким получался, весь свой смысл и значимость теряя, в линии безобразные превращаясь. Да и рука непроизвольно начинала от скуки выводить отдельные черты лица чьи-то. Не доходило осознание до парня изначально. Он то губ розоватых, где нижняя обязательно пухлее верхней, набросок сделает, то глаз очертание выразительных нарисует, смотря на которые, казалось, человек прямо с бумаги глядит очами до боли знакомыми. И только когда набросок очередной стал складываться в картину общую, с добавлением полос размашистых, что волос пряди изображали, и заштриховывая те сразу жирным и толстым слоем грифеля тёмного, Минхо наконец сумел распознать незнакомца таинственного, что вовсе незнакомцем-то и не был. Хан Джисон. Мин карандаш даже резко в сторону швыряет испуганно, мысленно радуясь тому, что едет он один и никому лицезреть не пришлось припадок его непонятный. Почему этот Хан так прочно засел в голове его? Почему не покидал мыслей, без того несуразных, мигренью отзывавшихся в зоне височной? Прекрасно понимал шатен то, что забыть ту встречу стоит. Меньше чем через семнадцать часов уже окажется он в совершенно другом городе, после чего жизнь начнёт с листа чистого, задышав наконец-то грудью полной, вдыхая при этом не пыльный, прогнивший и пропитанный бренностью воздух, а свежий, с нотками свободы, дающими на самом-то деле большую надежду на то, что в жизни всё хорошо быть может. Если всё действительно становится настолько прекрасно в жизни Ли, то почему рука его шарить начинает по карманам плаща, уже помятого довольно, в поисках бумажечки заветной? Почему сердце биться начинает учащённо, удары громкие пропуская, а паника накрывает с головы до ног, когда проверив места всевозможные не менее пяти раз, так ничего и не обнаруживает? С грохотом откидываясь на спинку сидения, Мин лицо ладонями накрывает, пальцы которых медленно в волосы спутанные перебираются, сжимая с силой и оттягивая те, в чувство привести пытаясь. Не мог он так сильно оплашать... * * * Весь час последующий парень старался вспомнить цифры аккуратно выведенные, представляя картинку у себя в голове. Неоднократно пытался записать пришедшие в голову комбинации на другой стороне листка изрисованного, но тщетно всё было. Попытки безрезультатные заканчивались каждый новый раз тем, что были перечëркнуты навсегда. Взгляд свой устремив на цветочков лепестки сереневые, а местами и вовсе тёмно-фиолетовые, образ Хана обворожительный рисуется на чёрных стенках век прикрытых, и улыбнуться хочется вроде. Но не получается. «Интересно, надеется ли Джисон получить в будущем звонок от меня? Сильно и долго ли огорчён тот будет, не дождавшись трезвона заветного, когда ежедневно трубку будет с замиранием сердца поднимать в надежде голос мой услышать?» – в себя полностью уйдя, размышляет парень. В руках всё так же карандаш сжат грифельный, на листке веточка сиреневая, а под ней строки, что невзначай в голову дурную постучали сами:

Лепестки опадали, неуклюже кружась, Как и мы в наш первый вальс.

Первый и последний во всей сознательной жизни Ли танец. Ведь не пересилит он себя опустить руки на талию кому-то другому, когда они так хорошо запомнили изгибы чужой, неимоверно тонкой и красивой, скрывающейся под вельветовыми складками толстотканевого пиджака.