Перо Лунной Совы

Струна натянулась до предела. Секунда — и выстрелит, разрывая мышцы, ткани, артерии. Люди всегда представляли души иначе, чем было на деле: необъятным пространством без границ, струнами, песочными часами, в которых перекатывались крупинки сожалений по прожитым жизням. И Агний, когда внутри всё разрывалось, предавался людской лирике, представляя, что в нём клубятся волны, а со дна поднимается чернильное пятно смерти. Он был спокоен, когда вновь ощущал давно позабытое. Так спокоен больной в ремиссии, заметивший возвращение болезни. Всё циклично и предсказуемо. От платы не убежать. Плата за грех — слишком большая ноша, чтобы вечно убегать. Душа — струна, как у скрипки, тонкая-тонкая, гудящая — тянулась и звенела. Будто привязали сотню колокольчиков и дёргали за верёвки звонари в храме, желая до Богов докричаться и Богов позвать. А Боги ненавидели звон во всех проявлениях и затыкали уши. Поэтому не слышали, как их души, переливаясь хрусталём, разбивались. Когда душа разбивается, ничего не чувствуешь. Даже не замечаешь, как по сфере идут трещины и откалываются куски, чтобы навсегда уйти из круга перерождений. Оглянёшься спустя десятки циклов, сотни лет, готовясь умереть в последний раз, и только тогда увидишь остатки некогда величественной души. Но это нормально. Просто пришло время уйти, уступить дорогу новым жизням, крупинками прежних. Когда душу разбивают — это больно. Сама суть, личность, многообразие черт и памяти противятся разрушению, но ничего противопоставить не могут. Один из тысячи парадоксов. Душа, слитая с телом, с плотью единая, оболочку убивает. И тогда, вместе с душой, уходит разум. Но не сразу. Обрывками. — Я сожгу. Я убью, я уничтожу мир, если это будет нужно! — когда-то он клялся и обещал исполнить всё, о чем говорил. Магма бурлила в венах вместо крови. — Он машет нам рукой, — мягко сказала Нирма на ухо, сжимая его пальцы, — подними голову. Пожалуйста. Раньше прибавила бы «не показывай свою слабость детям», но Агний давно не слышал такого. Нирма тоже сгорела. Сила обратилась пеплом, осталась только жалость. Он едва махнул рукой, понадеявшись: Янар знак понял. Уверенности не было. Как и ответа — поезд медленно тронулся с места. Он сделал всё, чтобы ребёнка обезопасить: нашёл место, учителя. И защитил от себя. От остальных угроз спасения нет. Агний ушёл в странный, поверхностный сон, больше похожий на бред. Сидел на лавочке вместе с Нирмой, скрытый от всех за её объятиями, клевал носом и пытался не свалиться, но мыслями находился слишком далеко. Образы не поймать. Не зацепиться за реальность. Проплывали обрывки памяти, рассыпаясь окончательно. *** Когда явилось огненное зарево, он почувствовал приближение чего-то плохого — резонанса душ. Голоса. Руки колотило, сердце сжало судорогой. Не хотел верить и докапываться до сути — у «чего-то» не было имени и конкретики. Не Дьявол, не демон, не Бог. Что-то. Что-то — понятие неизвестное по определению, но это «что-то» известным было. Враг. Опасность. Когда Агний добрался до горящего ресторана, пожарные не справлялись: всё гремело и взрывалось, жар душил. Прибыли три машины, на подходе была четвёртая. Гильдийцы, управляющие огнём, пытались выводить людей из здания, но что люди могли противопоставить мощи «чего-то»? Огонь их пожирал. Уничтожал защиту из маны, перекидывался на волосы, одежду, присасывался к источникам, и люди кричали, выпрыгивая из окон, катались по земле, срывали с себя кожу. К ним бежали спасшиеся, что могли стоять на ногах, и медики. Усилиями толпы магов едва удавалось потушить совсем маленький огонёк, и этим спасти одного человека из более чем сотни. Здание же пылало, распуская лепестки гигантского рыже-красного цветка, непокоренного никем, поджигало небо. Чужая воля прижимала. Мана вскипала в каналах, а кровь — в жилах. Это не просто пожар. Не случайность — с самого начала очевидная истина. Не обращая внимания на крики пожарных и магов, Агний бросился в ресторан. Рыжие языки хотели лизнуть руки, с аппетитом прожорливого хищника потянулись к лицу, но моментально отступили и захныкали. Никто и никогда не посмеет его обжечь. Гори. Гори, гори, сгори гори горигоригоригори — надрывалась «чья-то» жажда, и после очередного вздоха огня взорвалось что-то сверху. Закричали люди совсем рядом. Всё оборвалось. Агний вскрикнул — одновременно со взрывом импульс чудовищной силы пронёсся под кожей. Цепь на источниках, на душе, на самой его сути, взвизгнула, когда дотронулась до пламени — неправильный огонь. Отозвалось давно сокрытое и так ненавистное. Предательство убитие убийца убить смерть убиенный убьёт убивал сжёг сжигать сожжёт сжигает сожжённый... Только не Он. Пожалуйста. Кто угодно: сам Дьявол, армия его детей, безумный человек или новое неизвестное создание. Кто-то, кроме Него. Шёпот сводил с ума, звучал, если прижмёшь уши, и начинал вопить, стоило попытаться услышать себя. Или это был его собственный голос? Новый хлопок. Обвалилась внутренняя стена совсем близко, прожжённая насквозь, и, выделяя чёрный плотный дым, начала растворяться. Людей вокруг не осталось — выбежали? Погибли? Расплавились как вещи? Из огня, по траектории волны жара, показался Крик, волоча за собой девчонку. Глаза его светились белоснежным по контуру зрачка, тело окутывал мощный барьер маны. Огонь бросался на щит, но ломал зубы и отступал, чтобы прыгнуть с напором сильнее в следующее мгновение. — Что за хрень? — постарался перекричать щелчки и гул Крик. Девочка совсем обмякла, фиолетовая энергия замерцала, готовясь вот-вот исчезнуть, и Миуре пришлось подхватить её за талию, укрывая своей магией поверх, — за секунду до будто мана взорвалась, а сейчас нет ничего. Это не простой огонь. В подтверждении, потолок в опасной близости обвалился остатками металлических прутов. Бетон полился дождём, испарясь до касания с полом. — Уходите, — приказал Агний, пока голос в голове звучал всё сильнее. Гореть-гореть-гореть, пусть все горит, ярость заберёт души, сжигай, сжигай, всё станет топливом для ярчайшего пожара! Старый друг был неправ. Мана ощущалась, просто не та, которую знал человек. Когда не знаешь, что искать, как бы ни напрягалось зрение, сколько подозрительных деталей ни заметишь, ответ, даже такой простой, не поймёшь. — Я не могу найти свою ученицу, — Крик поволок девочку дальше, но во взгляде читалось: будь его воля — бросился бы в эпицентр искать дальше, — Агний, мана уходит. Её выжигает. Или пожирает. Она не сможет... Агний бросился в огонь, уходя глубже в здание, но... Но его позвали. Напрямую дёрнули за ниточку, тянущуюся к душе, заставили замереть и обернуться. Повеяло смертью и, как бы парадоксально это ни казалось, холодом. Но не спасительным — таким же убийственным. Из огненного полотна вышел человек. Неспешно, гордо подняв голову. От него тянулись потоки Дьявольской энергии — ощутив однажды, позволив дотронуться своих рук, не сможешь не почувствовать в будущем, не отмоешься, не отмолишь. Она плотная и густая, отдаёт болотной водой и давит, проникает в каналы, тянется к душе. Пламя шевелилось — лица человека не ощутить. Было бы лицо, а не омерзительная рожа. Агний ощетинился. В голове стучало только желание сжигать. Разум медленно окунался во тьму. Тогда человек-демон, презрительно улыбнувшись, позвал его ещё раз. И грех, спрятанный в душе глубже всех секретов, оставленный за тысячей замков и решёток, вырвался наружу, накрывая всё. Огонь не смог ему противиться. Огонь принял дьявольское касание как забытую часть себя. Душа зазвенела, готовая вот-вот рассыпаться. Ведь даже Богам не спастись от Дьявольских крупиц, спрятанных в каждом. *** Душа ныла. Душа болела. В источнике рождалась не магия — чужая мана, заражённая своим грехом, отозвавшаяся на зов чужого голоса. Виновен. Виновен виновенвиновенвиновенвиновен причина конца опухоль мира убийца спасителя предатель предатель грешник убийца сдайся отдай вернись пойми вспомни грех забудь цель следуй за Тёплая мана заколола ладонь. Нирма крепче вцепилась в его руку, светлая магия мягким сиропом заполонила каналы. — Не надо, — сипло попросил Агний, едва разжимая зубы. Клыки приклеились друг к другу на липкую жижу с привкусом кислинки. Раньше крови на губах он радовался сильнее, чем воде в пустыне, — заразишься. — Правой Чаше никогда не познать мучения Левой. Не отказывайся от помощи, — и Нирма прижалась ближе, отдавая всю энергию, которую могла отдать. Правой Чаше не познать мучения Левой. Правой Чаше не погрязнуть в желаниях и соблазнах. Не заразиться тьмой в прямом её проявлении. Демонической жаждой. Или Дьявольской — какая разница? Боль нехотя отступала, обжигаясь светлой маной, и накатывала вновь. Мёртвое море не хотело принимать жизнь. Всплывали ядовитые пузыри воспоминаний, которые хотелось бы забыть. Небо. Ближе, чем где-либо на земле, и пылающие звезды. Отблеск луны в кубках. Два человека, людьми не рождённые, и одна судьба на двоих. — Я был бы рад умереть от твоих рук, — пламя между пальцев — он всегда баловался от скуки, смотрел надменно. Говорил лениво и по делу. — Зачем ты так? Агний пустых рассуждений не понимал, но понять пытался. Тогда он был искрой, отблеском великого пожара, и мечтал гореть. Не знал, что сгорит. — Потому что знаю тебя. Ты не подведёшь. Два огня, молодые и пылкие, ловили звезды в мирном небе, пока земля захлёбывалась кровью. Общий грех, разделённый на каждого. — Я не пойду против тебя. Никогда. — Никогда не говори никогда — разочаруешься. Свой грех, самый страшный, он ещё не совершил. Тогда все было в порядке, и Нирме не пришлось вытаскивать его из пепла и тьмы. Тогда он ещё не сгорел. — Ты всегда со мной, — прошептал Агний, хватаясь за мысль о супруге как за соломинку. Она мелькала в смазанных осколках чаще всех других. Рядом с ней тому Агнию, юному и живому, впервые было спокойно, а не страшно и «непонятно», даже в самый паршивый эпизод их совместной жизни. Когда это было и... И что тогда произошло? Неважно. Потому что руки у Нирмы тёплые. Не теплее тех, которые сжимали его за глотку, но и не убивающие. Бережные. Обожаемые раньше и любимые сейчас — кровь по сердцу, такое никогда не забывают. — Куда нам друг от друга деться? — она улыбнулась и замерла, встревоженная. Сквозь вату едва долетел шум, — поезд. Агний с тяжёлым выдохом поднялся. Голова раскалывалась, но будто в другом измерении, фантомно. Источники сжались, когда, вместо тёплого света, запульсировала другая энергия. Огонь не мог её сжечь, только склонить голову. Песчинок в часах совсем не осталось. — Агний, — позвала Нирма, взобравшись на ступеньки вагона, отпустив чемодан, и притянула за воротник, — обещай, что позовёшь, когда я буду нужна. А он молчал, уткнувшись в её плечо, и мечтал не просыпаться. «Не уходи, — так и рвалось из горла, — не оставляй меня снова». Людей вокруг было немного — учтиво решили не мешать и пройти к другим вагонам. — Я никогда не подвергну тебя опасности. Никого из нашей семьи. Поэтому отпустит, как отпускал всегда. — Позови. Мы же были и будем связаны, забыл? — Нирма лелеяла каждое воспоминание, хранила глубоко-глубоко внутри, чтобы иногда доставать и доказывать им обоим: они были и будут, — не неси всё только на своих плечах. Мир — моя ответственность тоже. — Я сделаю всё, чтобы вас это не затронуло, — лениво — от ноющего чувства в каждом суставе и мышце — прищурился, по-лисьи. Нирма вздохнула. Не привыкать. Проводники неловко переминались с ноги на ногу. Пора прощаться. А они не умели. Не говорили «до свидания», не здоровались. Потому что их встреча — жизнь и чуть-чуть больше — не заканчивалась никогда. — Я всегда приду. Позови, — это Агний слышал уже сквозь дымку. В полутьме мерцали только её глаза, карамельные-карамельные. И касание губ ко лбу скорее почувствовал, чем увидел — быстрый мазок, небрежное движение, чтобы не затосковать сильнее и не наплевать на долг. Чтобы не остаться рядом, как всегда хотелось. Нирма растворилась. Поезд шумел, уезжая все дальше в неизвестность, а Агний стоял на платформе и пытался проснуться. Встреча в длиною в жизнь никогда не заканчивалась. Как и его длинный, полный страхов, кошмар, перемешанный с голосом долга и виной. Однажды Тайя спросила: — На что похож зов Левой Чаши? Агний ни секунду не думал. — На приказ. На голод. Цунами, от которого ты не можешь убежать. — Проявление демонической крупинки. Тайя понимала и расценивала риски. — Для меня это опасно? Я могу «заразиться» через твою ману? — Ты — чистейшее дитя, Искорка, — сердце всегда болело на этом слове, и он не видел причину. Не помнил, — ты не будешь подвластна тьме, если сама того не захочешь. Как бы он ни мучился, сколько бы ошибок ни совершил, из раза в раз наступая на раскалённые грабли, Тайе эти ошибки не навредят. Иначе бы ей не позволили находиться рядом. Он ничего не решал, только выполнял обещания и приказы, на этот раз — по собственной воле. Запретили бы приближаться — никогда не посмел на неё посмотреть. Приказали умереть, чтобы немного очиститься от скверны... Наверное, умер бы. Агний не помнил, как покинул вокзал, куда шёл, сколько времени потратил. Брёл как в дымке, по старой памяти прихрамывая на некогда повреждённую ногу, но ныне — совершенно здоровую. Есть привычки, от которых спасения не найти даже в следующих жизнях. Как яркая нить, идущая насквозь каждого воплощения, пришивающая к предыдущим и говорящая: смерть очищения не приносит, от наказания за грехи не скрыться. Люди обычно верили в другое. Говорили о «карме», поучали жить по морали, чтобы переродиться в цикле лучшем, чем когда-либо, или остаться ни с чем, прожив как последняя скотина. Другие говорили: от себя, своей души, не убежишь. Из петли выхода нет, запятнанные однажды останутся запятнанными навсегда, три образа человека: жизни прошлой, настоящей, следующей — будут вечно отмечены за проступки, но никогда не смогут понять — а за какие? Агний не слушал ни тех, ни других. Он тоже не помнил ни фрагмента, но никогда не разделял себя на «себя прошлого», будущего и нынешнего. Всё — грани одной фигуры с бесчисленным числом поверхностей. Он един во все отрезки времени. Вперёд. Быстрее. Агний распахнул глаза, и мир врезался в полушария острым, сложным кусочком гигантской картины. Яркий газон и совершенно серый асфальт, покосившиеся дома и выцветающее небо над головой. Каждая травинка, листик, все движения, дрожь теней, скользящих из-за медленно плывущего солнца — он видел всё. Чувствовал, как приближается к тому, от чего бежал последние годы. Четырнадцать, вроде? Не ориентировался во времени. К вискам иглы приставила тревога. И тогда он вновь услышал протяжный стон умирающего Бога. Вместе с проклятиями и последним сожалением раздался чужой голос, взывающий к сути. Зов сильнейший, чем когда-либо. Но зов кого? Кто продолжал кричать имя, накидывал удавки и тянул? Кто из тех, кому Агний когда-то доверил своё имя? Или не доверял. *** Человек стоял посреди огня, пока здание разрушалось и плавилось. Через его плечо повисла вниз головой девчонка, светлые волосы ловили отблески пламени. Защитный слой маны, отдающий золотом, мерцал. Вот-вот исчезнет. — Отпусти, — едва прохрипел Агний. Голоса демонов душили и кричали. Тело не выдерживало, начиная осыпаться по крупицам. Какая же тряпка... — Кого из вас? — а тот только рассмеялся неприятно, по-старчески, — думал, хорошо скрываешься, раз мы ни разу не общались? Мы просто не обращаем внимания на погрешности. Пока они не начинают влиять на результат, да-да...— он потянулся к душе, на этот раз резко, и Агний закашлялся. Его будто сжали в когтях, — значит, вы собираете Зверей. Ради своих низменных амбиций даже ввязали того, кто старался держаться подальше от разборок, — он погладил девочку по голове. Ни о какой мягкости или любви в движении не могло идти речи. Это угроза снять скальп или перерезать глотку, если придётся. — Отпусти. Её. — Прорычал Агний сквозь зубы. Человечность медленно куда-то сползала, обнажая слабость. Как низко — брать заложника. Как подло — человека. — Отпущу, — согласился враг — по-другому не назвать, — я согласен с тобой: детей нельзя ввязывать в разборки. Это низко, да-да... — и он сам подавился, будто дым мог как-то навредить демону, — но, понимаешь, вы ведь существа не до конца разумные. Ведомые тем, что мы называем инстинктами, и отрицаем их наличие у человека. Не хотелось бы жертвовать моей любимой слушательницей только из-за твоего приступа неконтролируемой ярости. Природа, противостояние сторон, да-да... О, нет, ярость Агний контролировал. И перегрызть этой сволочи глотку хотел вполне осознанно. — Что тебе нужно? — когда огонь в голове, сжигая в момент чувства, память и обязательства, оставил только ненависть острой иглой под рёбрами, Агний едва не сполз на колени. Умрёт стоя, вырвет собственное сердце, но никогда не преклонится перед псом Дьявола. А растущая пустота внутри призывала склониться. Опустить голову, отвесить поклон. Не дождутся. — Простой разговор. Все хотят быть услышанными, а те, кому всегда затыкали рты — тем более, да? — его сила чёрно-кровавым потоком, похожим на воду, а не привычные частицы маны, дотронулась до защиты девочки. Та почти погасла, — времени мало, наш милый гарант спокойных переговоров вряд ли продержится долго — хотя, кто знает, вдруг снизойдёт её спасение в лице... Как там его звали? Сохиль? Не запоминаю имена чьих-то собак, уж прости. Твоё, кстати... Раздался хлопок такой, что мир на несколько мгновений окрасился чёрным. Магия была не особо сильной — дело ли в странном феномене, который пожирал ману, в демонической энергии, в том, что заклинатель был человеком? Не принципиально. Когда огонь ревниво пробился сквозь темноту, упавший демон без лица пятился в рыжее зарево, причитая. Рядом стоял Крик — мана вокруг него продирала нос плотностью, резкостью могла убить — и бережно прижимал к себе девочку. Её рука безвольно повисла, пламя почти зацепилось за пальцы, но не успело — отпугнула магия, вмиг покрывшая и её, и Крика. — Разговор всё равно состоится! — прогремел величественный голос. Демон скрылся. Пожар будто ослаб. А когти тьмы вжались в тушку Агния ещё крепче, продирая до основания. Но не боль волновала так сильно. Значит, демоны в курсе их планов и напрямую сказали: никому от их взора не скрыться. Вообще. Значит, Агний принял правильное решение, спрятав Тайю и почти укрыв Янара. Значит, скрытая война в самом разгаре. Собирается ли переходить в полномасштабную? Такое будто уже происходило. — Кто это был? — спросил Крик, когда они выбежали на улицу. Дверь тут же рухнула, обвалились остатки крыши. Девочку забрали медики, стали водить ваткой под носом, осматривать на наличие ожогов. Суетились пожарные, но Агний их плохо видел — зрение постепенно уходило. Рассыпалось вместе со многим другим. Хотя бы шёпот затих, иначе Агний бы не выдержал. — Я не... — обрывки, всë обрывки, единая лента памяти тоже сгорала в демоническом пламени, и вместо картин оставался пепел, — я не могу вспомнить. — Голос! Как он говорил, примерный возраст по речи?— Миура занервничал — перешёл на крик, — как дышал?! Я ни Дьявола не услышал и не почувствовал, это ведь не маг! Тот, кто Дьяволом не отмечен, Дьявола не ощутит. Забавно, что Крик, к Левой Чаше привязанный сильнее Агния, не услышал ничего. Дьявольская — или все-таки демоническая? — энергия им не заинтересовалась. Есть надежда. Он лучше всех позаботится о детях. — Крик, — позвал Агний слишком сухо, — забирай Янара и уезжай. Первым же поездом. — Если эта тварь знает про Сохиля, если он угрожал Нил — бессмысленно убегать, надо придумать новый план! — чёрные глаза мальчишки впервые сияли от испуга. Одно дело — планировать из тени, анализировать сухие отчёты и выстраивать связи в пересказах событий. Другое — с изнанкой столкнуться лично, — я разгромлю Совет, подам бумаги, мы вычислим, кто это был, поймаем... — Поздно составлять планы, — губы против воли растянулись в оскале, предвкушающем скорую бойню, — они всё равно узнают. Бесполезно что-то менять. Я вернусь, и мы вместе всё обсудим, учитывая новую информацию. Не вздумай никуда влезать до этого момента. Не провоцируй. Ох, Тайю, возможно, придётся оставить не в самой лучшей компании. А самому, стараясь не рассыпаться, попрыгать между континентами: к Крику и обратно. Тайю никто и нигде не посмеет обидеть, она будет в безопасности. Самое главное — не дать себе расслабиться. Он же жил когда-то с пустотой в сердце и душе, с противным ощущением чужого присутствия за спиной. Наверное. — Если там, куда ты идёшь, действительно кто-то остался. В чем я всё ещё сомневаюсь, — и Миура, заметив, что его любимая мантия превратилась в жалкую тряпку, обугленную на концах, в сердцах отбросил её подальше, — что я могу сказать? Мы в дерь... Ресторан со страшным грохотом обвалился, забирая с собой концовку загадочного слова. А по венам Агния расползался мерзкий страх вместе с демонической волей. *** Без Нирмы было паршиво. Каждая секунда, каждый вдох, отделяющий Агния от их расставания, выворачивал наизнанку всё сильнее. Он ощущал, как теряет контроль, а тело остывает. Огонь гас. Вечное пламя величайшего (из живых) огненного мага не могло поддерживать жизнь в теле, насквозь пропитанном демоническим смехом. Когда зов прижал особенно сильно, навалилось воспоминание о совершённом непростительном поступке, то сжался вокруг горла липкий страх. Страх ломал. Страх гнал вперёд, заставлял оступаться, загонять без того больное — постаревшее за одно утро — сердце. Кровь будто не успевала поступать: к голове то и дело приливал мерзкий холод. Оставалось всё меньше тепла. Он замерзал. За ним следовала собака. Может, гончая. Может, не одна. Загоняла как добычу, появлялась в тенях, кусала за пятки, когда он бежал не по её маршруту, и всё лаяла, лаяла, лаяла со всех сторон. Агний на дух не переносил собак. Ненавидел их морды, заострённые и сплюснутые, терпеть не мог звонкий лай и мерзкий, доводящий до тремора, скулёж. Он был готов лично выкручивать звериные хвосты и вручать хозяевам, гуляющим без поводков, шипеть и бросаться с зубами, лишь бы эти твари не подходили к нему ближе, чем на несколько километров. Наверное, это тоже часть его природы. Инстинкт. Стой. И Агний замер, не смея двинуться, не способный ничего противопоставить голосу, что обрёл руки и пару раз ткнул его в душу. Он согнулся пополам, моля о смерти как о спасении. Бороться не осталось сил. Гончая затормозила за спиной. Рычала, тварь... — Боитесь собак? — раздалось впереди. Перекрыв выход из переулка, стоял мужчина, больше старик. Строгий пиджак повис на худых плечах, лысина блестела под солнцем. Морщины от неприятной улыбки портили без того щербатое лицо. Старик сжимал поводок в руках, карабин на конце повис вдоль ноги и чуть покачивался. Отвечай. — Всего лишь недолюбливаю, — еле выдавил Агний, — страх тут ни при чем. — Вряд ли человек, не боящийся собак, стал бы так пятиться от щенка, — старик сделал шаг вперёд. Карабин звякнул. Говори. — В щенках жестокости и дурости больше, чем во взрослых псах, — Агний нашёл в себе силы на длинное предложение. Неосознанно отступил, и псина рявкнула громче, — не хочу целый месяц мучиться с прокушенной рукой. Мир сжимался и превращался в кашу. Пульсировала болью чужая воля. Смерть дышала в затылок. — Ну что вы, — незнакомец рассмеялся, — даже щенки руки обычно отгрызают, а не прокусывают, да. Вот так, — он провёл ребром ладони аккурат по середине плеча. Вспоминай. Агний однажды видел такую картину. Помнил тот нечеловеческий крик, помнил чёрную кровь, брызнувшую во все стороны. Помнил искренний ужас, свой и совсем немного чужого, отвращение, подкатившее тогда к горлу горьким комком, фантомную боль над локтем, словно это его рука отлетела в сторону, отрубленная мощной атакой меча... Он едва вынырнул из плена образов. Его заставили вспомнить то, что давно обратилось пеплом. С ним играли. А он ничего не мог сделать, даже шажочек назад — собака рычала близко. — Я много лет проработал в школе, — сказал старик, улыбаясь шире, — и по программе младшее звено проходило очень любопытную историю. «Охота на лисицу». Слышали о ней? Не слышал. Зато видит прямо сейчас: бесчеловечную охоту. — Боюсь, я слишком стар для сказок. Не отказывайся. — Ну что вы, — старик улыбнулся, — еë написали в середине Второй Эры, вряд ли вы старше, да? Это история о лисице, которую Боги наделили силой обращаться человеком. Она влюбилась в простого рыбака, родила ему несколько детей, и они жили душа в душу, пока дети не начали обращаться лисами. Рыбак обезумел от страха и горя, он не узнал в зверёнышах своих детей и решил от них избавиться. Лисица бежала с уцелевшими детьми в леса, но жители поселения, где они жили с рыбаком, устроили на них охоту. Рыбак собственноручно расправился с лисятами и почти задушил лисицу, которая была когда-то его женой, — звяк-звяк поводком по ноге. Встал ещё ближе. Между ними осталось каких-то полтора метра, — однако Боги спасли её — забрали в свою обитель и сделали священным животным. Якобы, на небесах, среди парящих островов, которые мы никогда не увидим, стоит маленький храм с изваянием плачущей лисы, да-да... Как думаете, о чем эта сказка? О любви демонов к издевательству над литературными образами Богов. Не смейся. — О том, что любовь приносит страдания. — Есть много разных интерпретаций, — шаг вперёд, — о жестокости Богов и судьбы, о неправильном выборе, о подорванном доверии. Но я вижу несколько иной смысл, да. — Ещё ближе.— Даже когда рыбак убивал их детей, когда его пальцы сжимались на шее жены, она не сопротивлялась. Потому что главная мораль сказки в том, что лисы не умеют кусаться. Остановился вплотную, можно дотянуться до лица, чтобы ударить. Глаза — тёмно-синяя бездна, почти чёрная — мёртвые. Улыбка кровожадная. Поводок — олицетворение того, что Агний у него на крючке. Понимай. Агний не удержался от смешка. — И ты заставил меня слушать весь этот бред? Поболтать не с кем? Старик развёл руками. — Меня просто очень печалит, что в каждой сказке, так или иначе, имеется доля правды. Лисы действительно не умеют кусаться. Даже когда их душат собственные хозяева. Животное. Дьявольское отродье. — Чья ты шавка? — в горле запершило. Агний рассмеялся и выкашлял несколько чёрных сгустков, устремившихся на асфальт. Тело сдавалось, — Приносящей Кошмары? Видящего Истину? Может, вы ещё пару-тройку Дьяволят наделали, пока прятались в подвалах и канализациях? — То есть, всë-таки хочешь поговорить о хозяевах, да? А у меня был вопрос поинтереснее. Информация. Точки сбора. Сценарий для каждого участника этого ужасного спектакля. — Может, ты выудил случайное воспоминание из моей головы, можешь сожрать мою душу и всё прочитать на её разбитых осколках, — новый приступ смеха ударил по груди. Агний вцепился в рубашку, будто пытался вырвать собственное сердце, — но это ничего не изменит. Дьяволят, — презрительное обращение к истинным Дьявольским детям ударило — старику оно не понравилось, и он решил хлестнуть своей энергией по каналам, как делал последние несколько часов. Всё сжалось, — всегда было двое. А Магических Животных — сто. Десять Богов, десять Божественных Зверей. Несколько больше, чем вас, не так ли? — Почему ты проводишь такую яркую черту? — искренне удивился старик. Отвлёк беззаботным видом, а сам сжал кулак, и демоническая энергия прошибла ещё раз, — да-да-да, Дьявольских Детей двое, Зверей много. Но все ли Звери хотят воевать за Богов? Или, — он оскалился, — хотят ли Боги? Пронзило леденящим холодом. Дышать становилось всё труднее и труднее. Он храбрился, заигрывал со смертью, делал вид, что ему плевать, но умирать никак нельзя. Его ждут. Ему нужно к Искорке. Нет, нельзя думать. Увидит, поймёт, прочитает... Что ты скрываешь? — Что ты хочешь этим сказать? — постарался отвлечься от давящего вопроса Агний. Пока вслух ничего не задано, он мог играть дурачка. А задаст — встретит судьбу как положено. Давило. Невыносимо. Каждый канал приносил только боль, болел так, как не болит ни один орган в теле. Из носа ливанула единым потоком чёрная кровь. Невкусная. — Твой хозяин, — презрительно выплюнул старик, — как думаешь, почему он тебя позвал, а затем решил избавиться, причём так изощрённо? Комета в небе, о которой рассказал Крик. Отпечаток знакомой силы, Его душераздирающий предсмертный шёпот. Его огонь, осквернённый демонической силой. Все детали встали на свои места, и боль в груди выстрелила слишком сильно. — Он не мог... — Не противься судьбе, Агний, — старик похлопал его по плечу словно старого друга, и расхохотался, — но это правда увлекательно, да-да, это действительно случилось! Бог Огня захотел перестать был Богом. И родился Третий Дьявол. — Дьявол, который уничтожает ваши же секты? — Всё сложнее, — не расскажет. Где гарантия, что не врал сейчас? — кто мы, чтобы противиться желанию самого Повелителя Пламени? Не о Нём сейчас, увлекательнее другое. Он не один такой. Более разумные твои приятели решили выслушать полную историю, а не только ту, которую вам рассказывали ваши любые Боги и, парадоксально, убедились в нашей правоте. На нашей стороне десятки Зверей. Без принуждения. Нам жаль, что с тобой всё вышло так, но это прихоть твоего любимого хозяина. Молчишь, да? Не можешь Его ненавидеть? Что и требовалось доказать: лисы не умеют кусаться. Он тебя убивает и решил добить, иначе бы не позволил мне провести эту маленькую игру, а ты все ещё защищаешь его честь. Было весело, не так ли? — Очень. Обхохочешься. Звон, в ушах только звон. Перед глазами, в полной темноте — ребёнок. Маленький, беззащитный. Ещё один его грех, не тяжелее прочих, но невыносимее. Он не успел рассказать. — Я слышу, как твоё нутро противится силе и от того разрушается. Это правда страшно и больно, отвратительное зрелище, — демон вцепился в предплечье. Всё под его пальцами запульсировало, кровь будто разрывала вены, — но если ты пойдёшь со мной, согласишься взглянуть на все нашими глазами, я помогу и утихомирю Повелителя Пламени. Ситуация безвыходная и, по его же словам, выход был. Сделка. Бог Огня никогда бы не снюхался с демонами. Агний знал его. Они — два величайших огня, сжигали всё своим светом. И никто из них, даже в самой паршивой ситуации, не отказался бы от своих идеалов. Тем не менее, голос Бога Огня от него отвернулся, а демон обещал спасение. Какая прекрасная ловушка. Как будто всё так и есть. — Да чтобы кто-то... из Богов... согласился на это? — Агний голову не склонил. Расправил плечи, пока дрожь сковывала мышцы, — смёешься? — Согласились, представь. — Какие цели вы преследуете, раз уж их признали Звери? Что хотите доказать? Захватить мир? Сожрать все души? Взять реванш? Его небрежно похлопали по щеке. Мир показался из-за чёрной пелены и утонул обратно. Осязание тоже таяло. — Ты ведь не хочешь слушать, к чему мне объяснять дальше. А тот юноша, значит, сын Криана? — внезапно перевёл тему демон, — он знает, кто его отец? А тот мальчишка — он знает, кем был ты? И кем являешься до сих пор. — Только попробуй, — прорычал Агний, — я самолично перегрызу твою глотку. И каждого, кто посмеет к ним приблизиться. — Полукровки всегда получаются разными, — проигнорировал угрозу старик, — кто-то не может использовать магию, а кто-то, возможно, переплюнет Богов в силе. А когда оба родителя — нелюди, кем родится ребёнок? Жаль, что ты спрятал свою дочь, такой экземпляр пропадает, да-да... Но понаблюдать и за полукровкой будет достаточно. Многообещающий малыш. Магия — это желания. Желание — совокупность эмоций и стремлений. Стремление защитить, перемешанное с истинной яростью, рождает самое яркое желание. Остатки огня вырвались наружу, а демон завопил, когда обжёгся. Раздался звук лопнувшей кожи. Сзади налетело что-то тяжёлое. Агний на ощупь схватил собаку за шею и отшвырнул, пламя побежало по рукам, перекинулось на шерсть. Псина заскулила, но кинулась в новую атаку и толкнула лапами с невероятной мощью. Агния отбросило в сторону. Впечатался в стену, тряпичной куклой рухнул вниз, но тут же встал, покачиваясь. Кровь брызнула с новой силой. Демоническая энергия внутри сгрызла органы, источники и каналы, маны почти не осталось. Но он не успокоится, пока не уничтожит этих двоих. Это угроза. Не для мира, в первую очередь для семьи. Огонь плетью хлестнул воздух, пес завизжал. Демоническая энергия попыталась схватить Агния, но он её сжёг. Физический удар обрушился по затылку. Агний попытался совладать с ватным телом — поднимайся, тряпка! — но осел на колени. Не мог пошевелиться и даже вдохнуть. Он не умрёт так. Ему нельзя умирать, пока не доберётся до... — Тайя... — сорвалось сожалеющее. Она не должна это увидеть. И, тем более, ощутить. —Так-так! — заинтересовался демон, в старческом слабом голосе промелькнуло удивление, — неизвестная переменная, да-да-да... Расскажи мне о ней. Расскажи. Поведай.. Не молчи. Агний собрал остатки воли в кулак. И улыбнулся. — Никогда в жизни. Пламя вспыхнуло в самый последний раз потоком величественной маны. Блокираторы в домах и на соседних улицах взорвались со страшным грохотом, загорелся сам воздух, выжигая то, что осталось от лёгких. Огонь пробежался по артериям и каналам, их уничтожая, но этим даря успокоение. Никакой демонической силы от него не останется. Всплыли в голове недописанные строчки. «Знаешь, Янар, все наши принципы и правила — следствие наших же слабостей и попыток их избежать». — Нет! — надрывался демон, и непонятно: над тушей неподвижно упавшей собаки или Агнием, который смог вырваться из-под его влияния. Почти очиститься. «Я ничего не объяснял не потому, что ты не поймёшь, нет. Ты всегда ощущал мир на другом уровне. Не видел очевидного, но замечал сокрытое». Демоническая энергия ударила в грудь. Агний не смог отразить — нечем — и упал. Вслед за зрением ушли чувства. Исчезали звуки. Остались только мысли, которые, почему-то, цеплялись не за сожаления, а за письма без адресов. Сколько листов он уничтожил, не подобрав с первого раза правильные слова, сколько чернил извёл? Как там Янар ляпнул? «Не можешь сказать вслух — напиши». Знал бы, как долго Агний пытался, но, даже к прощанию, не смог закончить. Красивые мысли рождались только сейчас. «Иногда лучший способ защитить — соврать. Соврать, что не знаешь, не понимаешь, не видишь и не хочешь объяснять. И я врал почти всегда, когда дело доходило до объяснений мира, но чувства мои оставались искренними». Душа застыла камнем. Почти неощутимо пульсировало что-то чужеродное вместо сердца — его пригвоздили к асфальту, из раны убегали остатки тепла. Мечом или чем похуже — непонятно. Неважно. Отголоски боли разливались по телу, и с каждой волной пламя отступало. «Я не верю в глупые приметы и знаки судьбы. Не помню прошлое, не ощущаю настоящее, поэтому будущее — единственное, чем я могу жить. Я вижу будущее, в котором ты стал хорошим человеком. Тебе не нужно спасать мир, чтобы таковым быть, просто живи по совести». Зов отпустил. Не давило. Агний впервые за долгие годы вздохнул без страха и нитей, тянущихся от множества ошибок. Пустые глаза, за которыми не стояло души, посмотрели в последний раз. «Я не смогу быть рядом вечно. Но это не означает, что ты останешься один. Возле тебя всегда кто-то будет, и самое важное — не оттолкнуть. Настоящая любовь приходит к душе, а не внешней оболочке, и может продлиться не одну жизнь. Любовь не такая, как в твоих любимых фильмах, я говорю о любви человеческой и чистейшей. Каждого, кого ты считаешь частью семьи, ты будешь любить по-своему. Пожалуйста, не беги от этого чувства. Я слишком многое упустил в вечных гонках за лучшим, пока не понял, что счастье всё это время было так близко». Записать бы... Закончить тот черновик и отправить. Красивая исповедь. «Даже сейчас, в такой момент, я думаю, как тебя поучаю. Это, наверное, тоже инстинкт — вечно быть курицей-наседкой. Странное чувство». «Просто живи, Янар. Как чувствуешь сам. А всё остальное придёт». «Человеческая жизнь слишком коротка, чтобы жить по чьей-то указке. Но, даже осознавая это, я рад, что прожил её именно так. Без горя не не родилось бы самое сокровенное и дорогое». «Не стоит заставлять цикл ждать ещё больше. Быть может, мы вновь встретимся, если закон жизни смилостивится и позволит всё вспомнить». «С наилучшими пожеланиями, Агний» *** Что есть душа? Многовековой опыт, передаваемый в новую плоть, но человеку для осознания недоступный? То, благодаря чему явились источники и протянули ветви манические каналы, опутав тела? Это вечный философский вопрос, беспокоивший человечество испокон веков. Точный ответ никто не мог найти. Вероятно, Боги с демонами сами до конца не понимали природу души: первые просто принимали дар перерождаться и помнить за данность, а вторые душ были лишены. Если бы Создатели не были так жестоки и распределили всё иначе, истина бы открылась — Дьявол и его дети всегда понимали мир лучше. Душа неосязаема и невидима глазу. Это вместилище невероятной жизненной силы. Воля. Лакомый кусочек для любого, кто умел её ценить. А душа Бога — самое дорогое сокровище. Эта душа была немного разбита — паутинка трещин расползлась внутри сферы, небольшой скол снаружи неправильно отражал свет. Внутри мерцала рыжеватая дымка и тёмные, почти чёрные подтеки. От неё исходило величественное давление, даже демону захотелось сползти в поклоне и не сметь её касаться. — Потрясающе, — прошептал Барир, с трепетом рассматривая трофей, — да-да, не повреждённая... А страдал так, будто целиком рассыпалась. Он протянул сморщенные руки к парящей сфере, не находя в себе смелости её забрать и, тем более, поглотить. Он должен отчитаться, принести её хозяину — тот никогда не называл себя хозяином, это мерзкое слово, оставленное для использования Богам, правильнее начальник, компаньон — но как же она манила. Пробуждала голод, которого он никогда не испытывал. Душа Божества. Дотронуться бы кончиками пальцев, провести линию. Поглотить чуть-чуть, маленький кусочек... Как только демон коснулся сферы, тут же отдёрнул руку и рассмеялся. На пальцах моментально вздулись волдыри. А трещина, с мерзким хрустом, разрослась сильнее. — Лежит алмаз, не дать, не взять, — проговорил Барир, — как думаешь, солнышко, души божковых деток такие же неприступные? Сзади раздалась возня и тихий скулёж. Гигантская собака, чья шерсть слиплась от крови, покачиваясь, встала на лапы. Вокруг неё парила чёрная энергия, страшные раны затягивались, кости вправлялись. Некогда голубые глаза глухо сияли кровавым. Она пискляво тявкнула, обнажив четыре пары отвратительных клыков, чёрные слизистые и раздвоенный язык. — Прости-прости, меня слишком очаровало, — Барир ласково потрепал собаку между ушей, — это же настоящее чудо. Прекрасная... Ещё один треск. Раскол протянулся аккурат посередине души, и вторая половина стремительно распалась на мелкие кусочки. — Нет! — закричал демон, попытался ухватиться за сферу, но завыл, когда кожа на ладонях стекла, обнажая кости и сухожилия, — нет-нет-нет, ты не должен рассыпаться! Разбитая половина стала мелкой крошкой, растворилась с ветром, мелодично позвякивая. Вторая же утратила внутренний огонь и полетела вниз — Барир едва успел подхватить, и к своему ужасу не ощутил ничего, кроме тянущего холода совершенно мёртвого стекла. Сбежал. Его обманули. Душа с самого начала была изломана и держалась внутри сферы из последних сил. Та часть, которая испарилась, сможет переродиться. Может, правильно. Но... Демон не смог сдержать злорадную ухмылку. Людские воспоминания умирали вместе с телами, воспоминания Богов же сохранялись в душе. Но если душа разбита и нестабильна, о какой памяти может идти речь? Агний никому и ничего не расскажет. Напрасная смерть, которая не принесла ему ничего, кроме разочарования и вероятности реинкарнировать неправильно. А демонам — полезную информацию. — Ты запомнила имя? Кажется, Тайя, да? Так он сказал? — обратился Барир к собаке. Таки снова тявкнула. — Если что-то скрылось даже от взора Видящего Истину — это действительно серьёзно, да... Кстати! — он повеселел, когда прицепил поводок к ошейнику, не попав с первого раза из-за тремора, — напомни отметить этот день в календаре. Ведь сегодня умер Огненный Лис. Возможно, в последний раз. Насвистывая мелодию, он, с совершенно здоровым лицом и руками без ожогов, вышел из переулка, будто ничего не произошло, пока к домам подъезжали пожарные и скорые, а по улицам уже бегали гильдийцы. Обескровленное тело, неловко лежащее под самой стеной, не шевелилось. Его вряд ли опознают, можно не беспокоиться. Динь-динь-динь. Демон обернулся на мгновение, услышав знакомый звук. Кроме груды вещей, сзади ничего не осталось. Смешно смялась куртка из грубой песчаной джинсы, потеряв опору. Душа, вросшая в оболочку, неправильное перерождение, с оболочкой единое... Его снова обманули. Вторая половина всё это время была рядом, а он не почувствовал. Интересно, почему... — Посмотрим, как это тебе поможет, — прошипел Барир, — потому что до этой «Тайи» мы доберёмся быстрее, чем ты встанешь на ноги. И до тех мальчишек. И он удалился, так и не обратив внимание на птицу, вцепившуюся когтями в газовую трубу парой этажей выше. В белых, стеклянно-безжизненных глазах не было ничего, кроме холода. Вокруг неё парили осколки, переливающиеся рыжим. Белая — раньше белая, сейчас вымазанная грязью и сажей — сова махнула крылом, и осколки развеяло порывом лёгкого ветерка. Во взгляде мелькнуло странное чувство — сожаление? Презрение? — и она беззвучно взлетела.