Кузина по браку

Семейство Дурсль проживало в доме номер четыре по Тисовой улице. Вернон Дурсль смолоду был здоровяком, и, хотя в последние годы расплылся от сидячей работы и сытной пищи, однако свои чёрные усы топорщил воинственно, как прежде. Петунья Дурсль была блондинкой астенического телосложения и несколько болезненного вида. У мистера и миссис Дурсль был годовалый сын Дадли, который от папы унаследовал телосложение, а от мамы — цвет шевелюры, и родители считали его самым очаровательным малышом на всём белом свете. Но был у семьи Дурсль один весьма неприятный секрет. Мэй Дурсль. Петунья рассказывала всем соседям, что Мэй — сирота, дочь погибшего вместе с супругой в автокатастрофе двоюродного брата Вернона. Вот и пришлось взять девчонку в дом, не бросать же родную кровь. Вот только миссис Приггс с Виноградной улицы (а вместе с ней все сплетницы Литтл Уиннинга) была уверена, что на самом деле Мэй — дочь Марджори Дурсль, незамужней сестры Вернона. Не зря же между ними такое сходство? Теперь Марджори, небось, нашла себе приличную партию, а незаконнорождённого отпрыска спихнула в семью брата, благослови Господь его доброе сердце. Петунье довелось случайно услышать (нет-нет, она никогда не подслушивает, что вы!) кое-какую болтовню на эту тему, и миссис Дурсль от всей души порадовалась, что никому в Литтл Уиннинге неизвестна настоящая история Мэй Дурсль. Вот был бы скандал! Как бы это отразилось потом на отношении к Дадлику? А ведь у них совершенно нормальная, приличная семья. Как уже было сказано, смолоду Вернон Дурсль был здоровяк, парень — хоть куда, и вполне нравился девушкам. И ему нравились девчонки весёлые, бойкие. С одной такой — она называла себя «дитя цветов» — у Вернона случился головокружительный роман. Когда у подружки пузо на нос полезло, Вернон, как честный человек, хотел даже жениться. Вот только лозунг свой: «занимайся любовью» — «цветочная» подружка трактовала уж очень широко и буквально. А Вернон в семейной жизни всё-таки хотел благопристойности. Так что жениться передумал. Но деньгами подружку поддерживал, и даже фамилию свою родившейся девчонке разрешил записать. Потребовав, чтобы ту назвали честным английским именем, а не какой-нибудь Покахонтес. Так и явилась на свет Мэй Дурсль. Потом её неудельная мамаша куда-то пропала… потом появилась, и Вернон снова подкинул деньжат, но с условием, чтобы к нему не лезла, потому, что в его жизни уже появилась Петунья Эванс. Настоящая леди, вот просто воплощенная мечта о респектабельности. Вернон совершенно не желал напоминания об ошибках молодости. У него теперь была нормальная работа, нормальная жена и нормальный дом. А когда Петунья сказала, что скоро на свет появится законный наследник, Вернон был вполне счастлив. Вот только это счастье обернулось совершеннейшим ужасом. Когда Дурсль привёз своё пополнившееся сыном семейство из больницы, Петунья молча ушла в спальню, скинула туфли и легла лицом к стене. На мужа и крошечного Дадли - имя ребёнку они придумали заранее - внимания не обращала. Патронажная медсестра заверила папашу, что малыш — совершенно здоровенький, обиходила его, показала, как кормить, а насчет Петуньи утешительно сказала, что, мол, бывает. Стресс, гормоны, молока нет… Если через пару дней не наладится — надо обратиться к психологу. Вернон не любил слова, в которых упоминался «псих», так что засопел недовольно. Медсестра обещала приходить ещё неделю, ухаживать за новорожденным, и советовала искать няню или помощницу. На всякий случай. Вернон позвонил сестре. Мардж, конечно, замужем не была, но, всё-таки женщина. Женщины, вроде как, от природы умеют с младенцами управляться. — А собак я своих на кого оставлю?! — возмущенно ответила Мардж. — Да что ты цацкаешься с этой лентяйкой? Наподдай ей разок хорошенько, небось вскочит и делом займётся! Вернону совет Мардж не понравился. Вместо этого мистер Дурсль обратился в агентство, чтобы нанять женщину для ухода за ребёнком. Однако, та особа, которую они прислали, вместо того, чтобы присматривать за Дадликом, полезла в ящики буфета в гостиной. Сказала, перепутала. Ага, столовое серебро с детским бельем… Вернон не знал, что и делать. Петунья лежала, накрывшись с головой. Дадли сообразил, что дело — дрянь, и жалобно вопил. Помощница с работы оборвала телефон, и намекала, и уже прямо говорила, что срочные дела — на то и срочные, что откладывать их не следует. И тут в дверь позвонили. Едва Вернон открыл, в прихожую шагнула дама неопределённое возраста, из тех, которые Твердо-знают-как-правильно. За ней просочилась девочка с небольшой сумкой. Дама-которая-знает хорошо поставленным голосом проинформировала Вернона о том, что Магдалена Аделаида Уилсон скончалась и похоронена на муниципальный счет. Вернон не сразу сообразил о ком идет речь, но дама тут же добавила, что в связи с этим печальным событием, к нему, Вернону Дурсль, как ближайшему родственнику, переходит опека над несовершеннолетней Мэй Дурсль. И потребовала расписаться здесь и здесь. Вернон расписался и пошёл оценить размер случившегося ужаса. Девчонка лет десяти уже вполне уверенно снимала с вопящего Дадли грязный подгузник. Обтерла попку влажной салфеткой, одела малыша в чистое, вытащила из термостата бутылочку со смесью. Дадли с наслаждением зачмокал. Вернон не нашёл ничего лучше, чем спросить: — А-а-а… ты откуда умеешь за ребёнком ухаживать? — А что тут уметь-то? — пожала плечами девчонка. — Я сколько себя помню за мелкими присматривала. Верный способ заработать пару фунтов. Потом вдруг Вернон обнаружил, что направляется в магазин, куда его отправила Мэй, чтобы купить ещё молочной смеси, и капли вот по этому рецепту, который медсестра оставила, чтобы животик не пучило, да и подгузники заканчиваются… И, хотя это странно, когда взрослым мужчиной, главой семейства, начинает командовать едва знакомая мелкая девчонка, но во всей ситуации Вернону увиделось нечто утешительное. В конце концов, Мэй Дурсль тоже женщина, хоть и маленькая, а они ведь вроде как, от природы умеют с младенцами управляться. Мэй присматривала за Дадли со всей своей суровой деловитостью ещё две недели, а потом Петунья вдруг как очнулась. Выхватила сына у наглой девчонки, и со всей страстностью погрузилась в заботы и радости материнства. К тому времени Мэй уже вполне обосновалась в маленькой комнате на втором этаже. Вернон, повздыхав, попросил называть его «дядя Вернон», придумав историю насчёт дочери покойного кузена. Петунья пока именовалась «миссис Дурсль», но всё больше склонялась к тому, чтобы стать «тётей». Девчонка оказалась удивительно полезной помощницей — пристрастие к чистоте и порядку у неё было не меньшее, чем у самой Петуньи Дурсль. А ещё через пару недель явилась с визитом Марджори Дурсль. Окинула критическим взглядом Петунью. — Очухалась? Ну, ничего, ничего… Хиловата ты, да что же взять с дурной породы. Вернон отвлёк сестру стаканчиком бренди и накрытым столом. Мардж раскраснелась, развеселилась, потребовала ещё одну тарелку — угостить привезённого с собой бульдога по кличке Кусень. Петунья тоскливым взором проводила отправившийся на пол веджвудский фарфор. Довольно ухмыльнувшись, Мардж решила обратить своё внимание и на незаконную племянницу. — А ты тут, значит? Вернон, я надеюсь, вы не забываете её хорошенько пороть? Раз её мамаша была гулящей, то и эта будет гулящей, если с детства не вколотить в неё понимание её места в жизни! — Моя мамаша, упокой радуга её душу, — твёрдым тоном отозвалась Мэй, — была красивая женщина, которую хотели мужчины. А такую уродливую суку, как ты, никто не хочет, вот ты и бесишься. — Ах ты, дрянь! — взревела Мардж. — Кусень, взять! Кусень кинулся. Девчонка схватила со стола лопатку для торта — сто пять грамм серебра высокой пробы — и с оттяжкой ударила пса по носу. Кусень прокатился по ковру с визгом, потом спрятался за хозяйку. — Аааа! — завопила Мардж, растеряв все слова и кинулась сама… Хотела кинуться. Её перехватил Вернон. Рявкнул Мэй: — Марш в свою комнату! А сам завёл всякие разговоры, щедро приправляемые бренди. Вернон не зря гордился своим умением вести деловые переговоры. Мардж угомонилась, осмотрела Дадлика. Посетовала, что мелковат, что масть не та… Эх, всё-таки порода и от суки зависит… К вечеру Вернон твёрдо заявил, что у себя устроить сестру на ночлег они никак не могут, комната не прибрана, как надо. Так что он либо заказывает номер в гостинице, либо вызывает такси, чтобы Мардж могла добраться домой. Мардж пофыркала насчёт подкаблучников и слюнтяев, но выбрала такси. После её отъезда Вернон, сурово топорща усы, сказал Мэй: — Не смей дерзить тёте Мардж! Может тебя и в самом деле надо выпороть, как она говорит? — Эх, дядя, — отозвалась Мэй, — я-то всякое слышала, мне наплевать, что она там скажет. Мне твою миссис жалко, она — женщина деликатная. Её корёжит от того, что из парадных тарелок пса кормят, а уж то, что её саму с собачьей породой сравнивают… Вернон ещё поворчал, побранился для порядка. Но про «выпороть» не заговаривал. Чудилось ему, что в таком случае, может он получить по носу лопаточкой для торта не хуже того Кусеня. Нет, справиться-то с девчонкой, он справится, но как-то это будет не честно. Да и насчёт миссис Дурсль… Мэй вроде как права. Осенью Мэй пошла в последний класс местной начальной школы. Училась средне, только приводила в восторг всех школьных тренеров спортивным упрямством. Так что на следующий год Мэй ожидала ближайшая муниципальная школа. А ещё на следующий год в доме появился Гарри Поттер. Так-то Дурсли про Поттеров обычно не говорили. Мэй, которая была мастерица подслушивать (а как иначе узнать что-то интересное) только слышала, что сестрица Петуньи — урождённой Эванс, вышла замуж за Поттера. Вроде как сёстры переписывались до рождения Дадли и даже обменялись как-то раз подарками на Рождество. Потом петуньина сестрица то ли зазналась вконец, то ли у Поттеров какие-то неприятности случились. Во всяком случае, судя по тому, как голосила про «этих ненормальных» над корзиной с племянником обычно сдержанная Петунья, с Поттерами что-то было крепко «не так».