Любопытство и чтение

Сегодняшние сутки начались с укоризненно-внимательного взгляда Осаму в соседнюю камеру. То ли от скуки, возможно, что и по делу даже. Суровый взгляд приподнялся из-под страниц книги, показывая недовольство от происходящего. — Тебе обязательно уставиться именно на меня? — вопрос был изначально неверным, но и ему оставалось только подыгрывать всему спектаклю, для скорейшего завершения. — Читать книгу вверх тормашками, безусловно, занятие интересное, — малая часть от всего удивления проскользнула на лице Федора, но так же быстро была стёрта. — Но наблюдать за этим извращением невозможно! Второй же одарил Осаму самым напущенно-непонимающим выражением лица, что парню хотелось все кости переломать. Не только себе, от сжатых кулаков, чьи ногти так и впивались в кожу оставляя после себя напоминание о безобразной натуре соседа, но и ему, за все испорченные нервы и упущенную возможность не находиться в паре тысячи километров вдаль. Каждый день, минуту, секунду Дазаю доводилось держать под контролем всевозможные для него вещи. Наблюдать, расспрашивать, выдумывать новые уловки, на лишь треть которых Фёдор вёлся, исходя из своих личных побуждений и решений. Да более того, даже то, что ему не под силу было ранее, он умудрялся делать. Как минимум постоянно приходить к смирению, что придётся и дальше отсиживать себе мозоли с такой компанией. С таким существом под боком спокойствия не будет, пока не превратит тебя в пустой флакон, наполненный исключительно повиновением из обстоятельств. Да и не отцепит свои когти острые от горла, перекрывая воздух свободы. Насколько же непредсказумо это всё. Вот, перед тобой сидит личность, уже мечтающая извратить все законы да нормы социальные. А ты продолжаешь искать выход из своего сознания, загоняя в ещё неизведанные тупики эмоций. — Тебе никто не запрещает закрыть глаза, так будет в разы лучше для обоих. Веришь ли? Сволочь. Осаму лишь отвернулся показательно, слыша передвижение в чужой камере. Подумалось, мол, неужто книгу дошло перевернуть? Охранники-то не питают к ним особого доверия, что уж там, оно вовсе отсутствует. А такие нелепые оплошности продолжают подрывать остатки свободных действий, вдруг там заложен особый смысл, что был в перевёрнутом виде написан пару веков назад? Дазай успел всякой чуши наслушаться, для полной уверенности в схожих беспочвенных подозрениях. Дальше же всё по стандарту: отберут, проверят, сделают выговор, на крайний случай обед урежут, хотя уж куда меньше. Рацион итак оставлял возможность лишь гнусно рассматривать расплывчато-размазанное яйцо по тарелке, небрежно кинутое где-нибудь ещё в отделении кухни. Заветренный хлеб с вареньем в соседней камере не меньше забавлял, после такого вида даже яйцо казалось лучшим кулинарным открытием всего столетия, нежели есть иссохшие кусочки вишни. Парень не был уверен, точно ли их особенное меню существовало для поддержания организма. Складывалось ощущение, что таким бесстрастным и откровенным образом их продолжали с нездоровым рвением уничтожать. Молча, конечно же. Только и оставалось играть в мысленную загадку, кто же первым согнётся пополам от очередного шедевра местного локаворства. — Фё-ё-дор, — медленно протянул Осаму. — Слышишь? — Что? — Судя по наполнению тарелки твоей, даже у дворовой собаки нет шансов выжить, — Дазай поднёс вдумчиво руку к подбородку. — А ты, как я вижу, главный эксперт из дворовых собак. Учту, — за парированием последовал смешок со стороны Осаму. Негласно они оба были единого мнения, но причин перемывать поварам косточки во время каждого обеда — быть не могло. Будни не отличались чем-то, все будто в одном конвое держались, никак не сменяя даже охранников при обходе. Одни и те же лица, движения корпуса и руки при приветствии, продолжающиеся удивлённые взгляды, когда ненароком Дазай доставал своего соседа небылицами. Фёдор же давно принял свою участь быть главной мишенью при порывах особой деятельности разума оппонента. Или же наоборот, при отсутствии какой-либо логики в его словах, связи между мыслями и темами для бессердечной и постоянной промывки сознания. Видимо, при его нахождении тут неизбежен не только Осаму, но и его необъяснимые действия в комплекте. Не поддавались объяснению и масштабы Достовеского, когда ему удавалось всеми чарами своими наглыми затуманить глаза персоналу, чтобы хоть какую-нибудь книгу уже и выдали. Да с таким мастерством, что в скором времени вещицы перестали изымать, под видом не только обычной забывчивости и безалаберности, хоть на словах, но почти что уверенности в побуждениях ничего не вытворить. Дазаю же порой хотелось если уж не своими руками, то мысленно подначить как-нибудь. Да только ни Фёдора, ни книжку ему не достать. Сидит весь свернувшись, словно ёж иголками своими во все стороны светит, а книжки за пазухой только и рад запрятать, чтобы в пространство личное никто не влип. Прикоснуться посмеешь, небось и зашипеть как змея гремучая сможет. Или же попросту изнеможенный дурью собственной и границами уж больно толстыми для окружающего понимания. В очередной раз сидит, читает что-то невиданное. Осаму же наоборот, в потолок плюет и ногами свешенными с кровати болтает. Сквозняк ветреный по полу разгуливает, порой напоминая тихим эхом о своём присутствии. Страх всегда приносит то, о чём человек наиболее часто раздумывает, поэтому и главным словом-оправданием у Дазая было вопреки. Вопреки словам Куникиды он не сделал отчёты, вопреки девушки из кафе не позвонил, а только смял бумажку с номером. Вопреки всем ожиданиям попал в Мерсо. Вопреки самому себе он не оказал пойти. Осаму не ощущает себя тут, Осаму никогда не появлялся и схоже не существовало его. Не он перебрался из Мафии в агенство. И, кажется, не он в былое величие своё взрывал машины. Не для его оболочки это всё происходило — вовсе не с ним. Его нет для коллег, для себя тоже отсутствует. Однажды все к этой мысли придут, придут и на работу, только в какое-то особенное утро задумаются, а был ли вообще когда-нибудь он? Возможно и не задумаются, а лишь примут за неожиданную мысль, резво отгоняя от себя негожее и лишнее. — Не маячь перед глазами, ты скоро взлетишь. Ну конечно. Вот и тот, кто каким-то образом всё никак не забывает про его существование. — Что-то получше можешь выдумать?, — повернув голову к Фёдору, кинул вопросительный взгляд. Достовеский приподнимается на локтях, вскинув рукой к стопке из двух-трёх книг, указывая на первые снизу. Верхнюю держал для себя, видимо. — Выбирай, через месяц проверок на шифры, можно предположить, что тебе её передадут, — еле заметной улыбкой скомпоновал свои слова. — Какое остроумие, — Осаму только и поднимается, складывая руки на груди. — Но месяц слишком до-о-лго. Я же заснуть не смогу от предвкушения! — Не паясничай, как-будто ты без этого сном крепким довольствуешься, — Улыбка с лица Достовеского спала, оставляя всё такой же пустой взгляд. — Каждую минуту ворочаешься, хоть вместо часов используй. — Я, вообще-то, вижу прекрасные сны уже к двум ночи. — Отворачиваясь произнёс Осаму. Лишь хмыкнув на ответ Дазая, Фёдор не ответил, вновь уткнувшись в свою книгу.

***

В половину второго неожиданно настала настоящая ночь. Отключился генератор энергии, что неизменно работал на снабжение энергией для тюремной инфраструктуры. Забавно, насколько нелепым образом было создано обсуждение подробностей. Как бы охранники не хотели напоминать себе же о своих обязанностях, перекидывая на кого-нибудь другого, что и вовсе в итоге не заметили их обыденного разговора. Когда только последний раз они обсуждали чей-то сон полноценно, не перекидываясь лукавыми оскорблениями действий? Послышался глухой стук в другой стороне комнаты-изолятора. Дазая постоянно забавляло, как Фёдор неуклюже делает определенные вещи, будь то владение походкой, поднятие температуры тела и ограничение в количестве выпитого чая за сутки. Не в пределах Мерсо, конечно же. Подходя к кровати, видно было очертание фигуры, сидящей уже к его подходу на краю. — Как же иначе, трон стоит, король на месте, — буркнул Достовеский недовольно. — Не иронизируй, для тебя стараюсь. — Постарайся улыбаться искренне, тогда поверю, — он же подошёл вплотную, подталкивая Дазая лечь наконец для удобства. — Книгу сбоку найдёшь. Спина у Фёдора была хилой, исходя из телосложения. И при долгом нахождении вертикально — первой отзывалась неприятным ноющим ощущением в позвоночнике. Чёлка Достовеского спала на чужую щёку, добавляя ко всем сопутствующим ощущениям ещё и щекотку. На ребре находилась рука, вторая же обводила лёгкими движениями бинты у запястья. Сам же он опирался коленями справа, надвисая подле него. — Хотелось бы спросить..., — загадочно скрасил тишину шёпотом Достовеский — И что же? Я во внимании. — Очень аристократически, не соответствуешь своему положению. Соизволишь ли снять? — продолжая задевать концы бинтов, Фёдор заглянул в глаза. Ответа не последовало, лишь рука приподнялась как бы показывая, давая разреше́ние на нарушение всеобщего запрета. Парень не помедлил, только убрал руку с тела. Беря в обе запястье Осаму, тот постепенно стал разматывать старый протёртый немного бинт. Разглядывая новые, только-только открывшиеся шрамы около вен, на лице ничего не отражалось. Некоторые были узорчатые, один схож с иероглифами, правда, кривыми. Дазай же прикрыл глаза, не скрывая напущенной ухмылки. — К чему это было? — не выдержав тишины, спросил Осаму. — Как это к чему? Это у нас с тобой, — продолжал Фёдор, потянувшись рукой и смахивая чёлку с чужого лба. — Прилюдия такая. Открывай глаза. В груди глухо стучало, теорий было много: адреналин спустя долгое время, отсутствие бурчания в соседней камере, близость с врагом в конце-концов. То самое ощущение времени, что внушало случайно что-то. Ему так не было ни с девушками в барах, ни тем более с кем-то другим по стечению обстоятельств. Да и обычная влю— Нет уж. — С какой это радости открывать? — не убирая натянутую эмоциональность продолжал Дазай. Фёдор на это лишь хмыкнул, продолжая удерживать запястье в кольце пальцев. Под второй рукой нашлась опора для локтя ввиде чужого предплечья. Уже наклоняясь около уха, накрыв глаза Осаму ладонью, тот стал тихо продолжать их диалог. — Не прикидывайся и открывай, тебя это не удивит, но как минимум заинтересует, — Слышится тихое фырканье, но глаза в прищуре раскрывает, показывая неполноценное послушание. Достовеский мягко склоняется, оставляя поцелуй на лбу. Дазай же полностью раскрывает глаза от неожиданно-нежного действия в его сторону. Чувствуется поглаживание в районе самых видных шрамов. Специально, негодяй, за чувствительное вцепился. — Вот, к примеру, ты их чу́вствуешь, для тебя это хорошо, — у Осаму продолжает в груди ноюще трепещать от прикосновений. — Отчего прячешь взгляд сво́й? Насколько же готов взыть от оглушённого своим же сердцем слуха. Фёдор не понимает, к какому месту его подпустили, но знает, до каких эмоций ему выдалась возможность довести ловкими ручёнками ювелирными, осознаёт, что он делает своими движениями и короткими просьбами-указами. Как же несообразно он бы выглядел днём, под тысячами камер наблюдения, но столь завлекающий сейчас. — Несомненно. Убери, — неожиданно для самого себя выдаёт Дазай. Комментариев не последовало, тишина продолжала расползаться липким слоем в груди, перекрывая горло тяжёлым ощущением. Словно кто-нибудь смолу горячую залил внутрь, а она и застыла тихонько, заполняя чувство пустоты и свободного дыхания. В ушах же продолжался гул, щёки казались раскалённым углём, да настолько, что чужое призрачное дыхание около уха — становилось с каждой секундой не таким тёплым. Руки не пропадали с запястья, продолжали ненароком задевать новую окружность ввиде полос. Чувствовалось каждое движение, случайный резкий вздох, свод мышц. Осаму напрягся, тело сковало не смея подвинуться, почувствовал, что бёдра Фёдора перемещаются вокруг ног. Садясь уже полноценно на него, второй никак не комментируя — потянулся к шее под сбитое дыхание Дазая. Анго, возможно, сборник неизвестных слов получал беспрерывно на той стороне, в панике пытаясь понять, что же скрыто под случайным набором трепетания. Дазай хотел было съязвить про что-то, но мысли из головы выбило, как только губы были накрыты другими. Целенаправленно выгибаясь в спине, тот вжимается ещё сильнее, приоткрывая рот. Сопротивления не последовало. Поцелуй углублялся, чувствовалось, как никто не хотел отдаваться под контроль другого. Фёдор никогда не позволял даже мыслям в голове своей появиться, что любит, когда берут силой. Осаму же знал, в какой-то степени признавал, но и молчал, безусловно. Свободная рука Дазая легла на щёку Фёдора, не позволяя при случае оторваться и сбежать по-английски. Да и в самом деле, оба понимали, что до последнего момента никто никого не отпустит. Клубок влюблённых змей спутался в тугой узел, зубами в друг друга скорее вцепятся, нежели дадут пропасть. По телу же проходит разряд мурашек, когда Достовеский разрывает поцелуй, параллельно опуская руку чуть ниже. При прикосновении Осаму готов протяжно вздохнуть, набирая в лёгкие весь кислород вокруг, лишь бы не издать лишних звуков при нём. И действительно, как только чужая рука уже полноценно ложится к ширинке, тот неожиданно для себя сводит мышцы в коленах, напрягая весь корпус. — И даже не я, — зажмуривает глаза, когда рука ловко проходит сквозь пелену ткани. — Начал, представляешь? Шумно выбивается и воздух из груди, что ранее был жадно схвачен, когда рука начинает оглаживать всю длину члена. Фёдор же спокойно за этим всем наблюдает, хоть и приходится опираться на слуховые ощущения. Дазай извивается, порой продолжая выгибаться, тихо вдыхает и настолько же тихо шепчет что-то неразборчивое. — Ты либо говори полноценно, либо я могу соизволить прерваться и дать тебе слово, — ещё более сильная заинтересованность появляется в фиолетовых глазах, когда Осаму поворачивает голову прямо. — Продолжай. Достоевский смеётся. И делает это оттого, что ему действительно забавна вся сложившаяся ситуация. Второму остаётся только притихнуть, чтобы наслушаться вдоволь чужой искренности, пусть и временной. — Даже не знаю..., — задевая чувствительную прожилку у конца, Фёдор обводит ногтем головку. — Ты... Пожалуйста- — Удивительная послушность, ты часто такой? — наблюдая за тем, как Осаму зажмуривает глаза, он продолжает. — Не-, — Дазай вздрагивает, тихо мыча, когда темп учащается. — Ты рассказывай, хороший мо́й. Тонкая жестикуляция, профессиональная работа. Фёдор нашёл способ, как только после единственного движения Дазай начнёт изгибать все рёбра свои в его руках. А тот и не замолкнет даже в таком положении, дабы смола всё та же в груди растворялась под ласковый шёпот, состоящий из настолько же нежных слов. Странно слышать именно от этого человека, странно ощущать учащённое сердцебиение при таком. Странно всё. Да и звучит это всё настолько по-непривычному честно, что хочется взвыть от одного только голоса, содрогаясь всем телом под приятным тембром. Тело вздрогнуло с глухим ахом, когда он кончил. Вдыхая свободно, но часто, продолжая слышать прилив крови к ушам да гул сердца. У Осаму не осталось никаких сил, только взглянуть на Фёдора искренне-озорным взглядом с блестящими глазами. Достоевский же слезает с его ног ложась, тут же вытирает руку об простыню рядом. Зная, что в данный момент ему никто не сможет перечить и возгласить, а под утро тюремное только завуалированным шифром сказать будет возможность. — Что уж, — подползая повыше произносит Фёдор. — в скором времени сигнализации пищать начнут во всю, потом куча проверок. — Время есть, а ты... — Когда книжку дочитаешь, тогда и вернёшь должок, — подытожив сегодняшнюю близкую встречу, он утыкается носом в чужое плечо, как тут же его легонько накрывает рука Дазая, чуть ближе прижимая к себе. И никакая сирена под утро не расскажет все ночные секреты охранникам, что удивлённо обнаружат мирно спящих врагов в своих камерах.