И если челюсти сомкнутся

шмотки пахнут сыростью, а комната тоской я тихо ненавижу всё, что связано с Москвой

***

      Ноябрь был наполнен новым законопроектом. Сначала он казался слишком жестоким, чтобы быть правдой: не могут сажать за радугу. Но с каждым «принят в очередном чтении», «единогласно», «как обезопасить себя» с утра нога под партой тряслась всё сильнее и сильнее. Кто-то ежедневно пил. Курили на крыльце универа молча.       Ремусу хотелось сидеть дома до смены власти. Но он вынужден был ездить на учёбу.       Ноябрь кончился зверством.       Сириус жевал сигарету. На его волосы падал снег и не таял, в свете фар загораясь белым светом. Вечером первого декабря все стояли на крыльце и в абсолютном молчании курили. Некурящие смотрели в пол, курящие — в небо без единой звезды. «Вступит в силу после новогодних каникул».       — Дерьмово, — коротко выдал Сириус, сморгнув снег с ресниц.       — Да.       Ремус одолжил у него сигарету и больше не притрагивался к своей электронной парилке. Пока они сидели на парах, закон-таки пропустили в последнем чтении. Через месяц, сразу после новогодних каникул, он вступит в силу, и все они будут вне закона. Вот так просто: по щелчку пальцев под одну гребенку, как вшей на большой уличной собаке. Всех вшей не перебьют никогда, но кто-то всё-таки помрёт.       Сириус что-то бормотал про родителей-чинуш на языке крепкого мата, Джеймс щекой прижался к макушке Лили и на вдохе ловил дым еë сигареты, а Питер заказывал такси. Ремусу не хотелось ни домой, ни в Surf, ни заказывать доставку блинчиков на завтрак предстоящего дня.       — Мне домой надо, к собаке, — Сириус точным движением руки кинул сигарету в мусорку, где еë затушил снег. — Не могу так больше.       Все и без конкретики поняли, о чем он. Как они собирались жить дальше? Как обычно: просыпаться, ехать на метро в вуз, покупать кофе в автоматах, целоваться, как и раньше. Просто с небольшой угрозой присесть на шесть лет. Писать в интернете «Россия без!..» и плакать над прямыми эфирами любимой политологини с успокаивающим голосом, обещавшим всё самое худшее.       — Можно с тобой? — спросил Ремус вдруг, отправляя сигарету мимо мусорки. Он не планировал ничего такого, просто это показалось правильным.       — Поехали, — ответил Сириус, ни разу не моргнув.       Сначала они тряслись в переполненном автобусе до метро, и потом еще полчаса на метро. Сириус жил на красной ветке, Ремус — на оранжевой. Сириус — в центре, а Ремус — на юге. У Сириуса была московская прописка. Ремус приехал из региона. Но тряслись они одинаково. Смотреть, как жизнь других людей продолжается было тяжело.       Дома у Сириуса жил большой черный пёс. Стоило ключу повернуться в замке, он громко залаял и заскребся по ту сторону двери, скуля.       Сириус наконец расслабил плечи, сумка с тетрадкой и айпадом упала на пол прихожей. Пёс, Бродяга, обнюхал Ремуса и одобрил его присутствие, после чего обтерся всем своим пушистым телом об его ноги.       — Привет, радость моя, — Сириус куверкал. Оно же сюсюкался, оно же мурчал, оно же растаял в лужу. Куверкал. — Скучал? Мой хороший, жизнь моя…       Ремус скинул свою сумку на стул рядом с дверью, где уже были свалены ключи, мелочь и куча смятых чеков. Лампочка освещала короткий светлый коридор и уголок кухни — Ремуса туда потянуло всем существом. Здесь было приятно и, казалось, безопасно.       — Чувствуй себя, как дома, — Сириус толкнул его плечом и взял его куртку, вешая на вешалку. Глаза у него стали поживее, и волосы наконец оттаяли. Черные пушистые прядочки у лица Сириус заколол двумя заколками в виде звёзд.       Через пятнадцать минут Ремус обнаруживает себя в душе. У него на ладони лужица вкусно пахнущего мыла, а в волосах пена. От него уже пахнет сандалом. На полочках перед ним стоят искусственные растения.       Сириус жил в довольно старом здании с высокими потолками, отделанными белой лепниной. Внутри всё выглядело совсем не старо: в ванной — серая шершавая плитка под камень, над раковиной возвышалось зеркало во всю стену, чистые полотенца Сириус использовал лишь один раз и сразу отправлял в стирку. На уровне лица Ремуса как раз находилась полка с чистыми серыми полотенцами.       Когда Ремус вышел из душа, он прикрыл полотенцем грудь и постарался уложить мокрые волосы так, чтобы они не слишком напоминали своей формой гнездо. Он оделся в предложенные Сириусом спортивные штаны и большую футболку. Сириус был выше него, и вся его одежда сидела мешковато, но для Ремуса это было только плюсом.       Сириус готовил что-то на кухне. По запаху почти сразу стало понятно, что это были пельмени. В животе заурчало — жареные пельмени были бы кстати.       — Откуда такие хоромы?       — От дяди по маме достались, — хмыкнул Сириус. — Оставил мне в наследство, лишь бы родителям не достались. Он же не провластный был. Сначала хотел половину моему брату отдать, пока тот не пошел участвовать в каком-то конкурсе юных талантов на государство.       — У тебя есть брат?       — Да. А у тебя?       — Никого. Родителей, по сути, тоже.       — М. В России живём, меня уже ничего не удивляет.       — Ну, у Джеймса же полноценная семья, разве нет?       — Он скорее исключение из правил… И его родители не совсем из России. Не считается.       Ремус закатил глаза.       — Почему ты не рассказываешь про брата? Как его зовут?       — Я — Сириус, он — Регулус, мы сами в детстве придумали. Зовут его Лёва, но его никто так не называет. Он на вид никакой не Лёва. Ему нужно что-то утончённее. Может, как исполнится восемнадцать — поменяет. Жарить пельмени, или ты так будешь?       — Жарь, — уверенно сказал Ремус.       Они сидели на кухне, Ремус осматривался. Окна выходили на соседний желтый дом, на улице шел дождь, который было видно только на фоне света фонарей.       Заебался. Очень заебался, — понял Ремус в одну секунду. Хотелось полноценно выдохнуть, но ничего не было понятно. Рем дотянулся до ручки окна и приоткрыл его. Как жить дальше? Целоваться, обниматься, делиться фото, опасаясь преследования и срока. Сесть за фото с поцелуем? Хороша перспектива, ничего не скажешь.       — Грибы пожарить?       — Давай.       А в повседневности, вне соцсетей — жарить пельмени, собираться в кафе, ебаться до кругов перед глазам, дрочить на мужиков, называть себя так, как хочется тебе, и просить других звать тебя на «он», чтобы чувствовать себя и в безопасности, и нет. Одновременно. Говорить слово «авторка» вопреки всему.       А если серьёзно: интересно получилось. В свои восемнадцать Ремус состоял чуть ли не в тайном обществе, которое подрывало устои страны. Он собирается со сторонниками, обсуждает с ними свою опасную деятельность (поцелуи, минеты и секс, очевидно), привлекает сторонников (он не виноват, что многие парни так падки на его мягкие кудри и персиковые щёчки) и, о Господи, смеет не думать о себе, как о ком-то недостойном жизни.       Бродяга, — большая пушистая псина, фигурой похожая на овчарку, — положил морду Ремусу на колено. Его когти стучали по деревянному паркету, когда он шел, переставляя мощные черные лапы с такими же черными большими когтями.       — Сейчас пойдем гулять, — пообещал Сириус. Пёс заскулил и гавкнул. — Дай поесть людям, чудовище!       — А дай ему пельмешек.       — Обойдется.       Когда они едят, Ремус думает: пельмени зато у нас хороши. Законы говно, но пельмени заходили…       — Будешь вино?       — Ливай.       Пельмени под вино заходили вдвое лучше, и на прогулку они выбрались уже весёлые и активно говорящие.       — Вот это «Аой» в «Песне о Роланде». Что значит?       — Запевание, разве нет?       — Подумай об этом как об аббревиатуре, — подмигнул Сириус.       — Альфа, омега?..       — Да-а-а, дальше?       — Бета? Гамма?       — Альфа, Омега, Иисус.       «Неизбежное принимать равнодушно». Копинг-механизмом Сириуса стал юмор. Он шутил про члены, одевался провокационно. Однажды он пришел на пару в футболке с надписью «transgender» и символикой трансформеров на груди.       Джеймс и Лили чувствовали себя неловко во всей этой гомофобной и трансфобной круговерти.       — Ремус, не хочешь сходить выпить кофе с нами сегодня вечером? — Лили нежно касалась его руки и улыбалась. Ремус ластился к её плечу, как кот, но отказывался.       — Друг, поедешь к нам после пар?       — Не могу, Джеймс. Готовлюсь к немецкому на завтра, — Сириус вздыхал, но когда чувствовал знакомую руку на плече, ему становилось чуть веселее.       У них были друзья. Подпольный гейский кружок. И если они просыпались каждое утро — значит, Бог всё ещё в них верил. Как бы Ремус ни ненавидел заталкиваемую ему в глотку с самого рождения веру, ему симпатизировала идея кого-то свыше, у кого, вопреки всем сказкам людей, достаточно любви и понимания, чтобы не отправлять людей на вечные страдания за то, кем он сам их сотворил.       Имело ли это смысл? Для него имело.       — Возможно, Роланд был плодом инцеста, и это было плохо. А ведь у древнегреческих богов инцест был крут.       Бродяга уселся за деревом, Ремус и Сириус отвернулись, чтобы дать ему немного личного пространства.       — Давай не про инцест, — нахмурился Сириус и закатил глаза. Ремус немного удивился, но виду не подал. — Бродяга!       Он свистнул.       Ремус невольно запомнил код от домофона.       Пришло время ложиться спать. В гостиной стоял небольшой диван, половину которого сразу занял пёс. Ремус лег в кровать Сириуса, неловко подминая под себя одно из двух одеял. Сириус мылся долго, и за это время Рем успел сделать домашку.       Комната Сириуса с высоким потолком, шкафом, простеньким рабочим столом и кроватью с железным каркасом, задвинутой в угол комнаты под окно с широченным подоконником, завораживала своей простотой. Здесь не было ничего вычурного кроме лепнины на потолке. В квартире было еще минимум три комнаты, и все закрыты. Сириус жил с собакой в милой минималистичной квартире с икеевской мебелью в центре Москвы.       — Тебе не холодно? — за своими мыслями Ремус не заметил, как пришел Сириус. В одной футболке и боксерах, с мокрыми волосами, чистый, пахнущий мылом и шампунем.       — Нет, — Ремус постарался вести себя спокойно, и в этот момент раздавал благодарности всем богам за то, что его возбуждение невозможно было увидеть.       — Ложимся?       Не на диване, не на другой кровати, не на полу в спальном мешке. В одной кровати.       — Давай.       Когда они выключили свет и легли спать под два разных одеяла, было слышно только их дыхание. В дворе иногда был слышен шум машин. Ремус не знал, во сколько они легли, но он никак не мог заснуть. Лёжа на спине он мог чувствовать тепло другого человека даже по своим одеялом. Тепло Сириуса пахло сандалом, шампунь — хвоей, какая-то штука, которую он мазал на ночь на своё тело — чем-то сладким, вроде шарлотки. Суммарно запах был сложным. Мужественным, но всё равно мягким. Сириус, на голову выше Ремуса, всем нежным существом просил протянуть руку к нему и сжать.       Рем ограничился тем, что положил руку к нему под одеяло.       Было бы славно, чтобы такие трогательные отношения начинались не с потенциальной возможности за них сесть. А так — Ремус наконец был счастлив.