Остров невезения

      Отрабатывать свой хлеб Ханс начал сразу и ни капли не жалел об этом решении. «Сидеть у кого-то на шее — привилегия короля», — про себя смеялся Сторберг, но на деле ему было не смешно. Покосившаяся ограда была не плетнём и не деревянным забором.       Маленький аккуратный белый дом Стильху, стоял в киселе тумана, невдалеке от бухты, на небольшом возвышении. То, что у него когда-то было аж пять работников, доказывала именно ограда: каменная, окружавшая небольшой огородик и две покосившиеся липы. Да, она была не в человеческий рост, но на её фоне дом казался настоящей крепостью, а калитка — воротами в зàмок. Ржавая, кованная, она поскрипывала на ветру, как очередное свидетельство утраченного достатка.       То же место, где ограда покосилась, стирало улыбку с лица окончательно. На деле, она не столько покосилась, сколько уже начала разваливаться: верхняя линия уже зияла прорехами, а нижние выпирали из ровного строя уродливым брюхом.       Ханс, кутаясь в шинель, торопливо прогуливался вдоль ограды и оглядывался. Рядом было ещё пару домов, но они были словно заброшены; в них не горел свет, а обветшавшие крыши проваливались внутрь. С холма в тумане было видно едва ли на сто шагов, так что остальной Улеккен-уй Ханс, увы, не мог рассмотреть. Только мачта парома с болтавшимся флагом торчала из белого киселя. Утро пахло свежестью и солью, не так, как пах Бергерштерн, который так старался забыть Сторберг. Он радовался, что стоит туман, что не видно солнце, что всё серо. В такой мирной неизвестности был покой и первозданный порядок.       «Придётся ломать», — примерившись к выпиравшему краю ограды, подумал Ханс. Так было проще. Да, можно было подкопать стену с другой стороны, что, в теории, могло выпрямить ряд, но эта идея не нравилась Сторбергу. Копаться в промёрзшей земле, да ещё и с сомнительным результатом… Нет, проще было разобрать выгнувшуюся часть стены и, вытащив раскрошившиеся слабые камни из фундамента, пересобрать заново.       — Конечно-конечно! Вы же на войне были. Вам лучше знать как укрепления на века сооружать… — горячо согласилась фру Стильху и, закрыв книгу, указала на обложку. — Замок Розенборг! Прекрасное сооружение наших военных двухсотлетней давности.       — Не «вы», а Ханс, — грустно улыбнулся Сторберг.       Он направился в подвальчик, где, по словам хозяйки, должны были быть инструменты. Горбинкой торчавший из ограды, закрытый на засов, он напоминал блиндаж. Плохое, болезненное сравнение, но другого Сторберг просто не смог найти. Ругаясь шёпотом, он проник внутрь и с первой попытки нашёл в темноте лучший инструмент — кувалду. «Ломать не строить», — эту простую мысль Ханс усвоил ещё до войны, когда медленно расползлась по шву семья. Возвращаться было некуда, что тогда, так и сейчас. Только в данный момент он имел иллюзию надежды на покой. В серой тишине, в завораживающем густом тумане было безмятежно и раздумчиво.       Остатки верхней линии повалились внутрь огорода после первого же удара. Ханс, поплевав на замёрзшие руки, нанёс второй удар. Выпирающий живот покосившегося участка ограды вдавился внутрь и осыпался. «Это я удачно рассчитал!» — обрадовался Сторберг и с остервенением продолжил ломать ограду. Это отчего-то успокаивало. «А потом я соберу её снова, будет лучше прежнего! Как жизнь — простая философия!» — думал Ханс, вышибая камень за камнем, как мяч в крокете.       Сравнение обожгло сердце. Чёртова любовь капитана Андерсена к этой игре с деревянным молотом. Аккуратная площадка, разбитая за окопом, сделанные из колючей проволоки арочки и стальной шарик, который офицер ловко гонял прикладом от винтовки. А он ведь так и остался там — стальной шарик, — на позициях третьего егерского Фастоуф-бюского полка. Андерсен же погиб во время приступа Бергерштернской фортеции. Ему оторвало голову и она, как шарик, отбитый молотом, полетела в арку из сломанных заграждений. Ханс до сих пор не мог забыть его слегка удивлённого и вопрошающего лица. «А что, собственно, случилось?» — в свойской манере спрашивала голова капитана, уже отделённая от тела, эти невинные глаза любителя крокета, двадцатитрёхлетнего дворянишки.       «Да пошло оно всё к эльфам!» — про себя ругался Ханс и никак не мог остановиться; разобрав обвал, просто бесцельно колотил по земле, а в памяти всплывали всё более жуткие картины, не действом, но чувствами. Забитый пехотой окоп, запах табака и дерьма и вот, поднимается он — в чистеньком мундире, с золочённой кокардой на чёрной кепи, поднимается по лестнице и, высовывая головы под пули, бесстрашно орёт: «В атаку! За короля!». Простой мальчишка. Да, он ненамного младше Ханса, но глаза у него мальчишечьи, наивные и честные. Он посылает их в атаку, искренне веруя, что они идут на смерть на имперские фортеции за что-то стоящее. И ведь заражает, и вот — за ним бросается вся рота, за ней весь батальон, а там и весь полк. Вся эта человеческая орава несётся на верную смерть, и он — мальчишка на острие атаки.       Кувалда выпала из рук у Ханса. Нет, не спасла тишина и покой. Оно всё возвращалось и возвращалось. Дрожащими пальцами Сторберг вытащил из кармана шинели трубку и, набив её табаком, в ярости завыл. Коробка в кармане не было: он остался лежать на столе, хвастливо выпятив королевский герб.       Нет, покоя не будет точно. Ханс чувствовал жуткую боль. Опустившись у ограды, он накрыл голову руками, попытался плакать — не получилось, слезы кончились. Идти за спичками в таком состоянии — ересь. Нет уж, пускай фру Стильху считает, что нажила себе в соседи трудягу, а не курильщика-бездельника. Это так смешно и грустно. Ханс, дрожа, попытался молиться, хоть это вышло как и на фронте: молитва, смешиваясь с ругательствами, начинала течь по всем венам и жилам, даря душе минуту тишины.       — Герре, руки вверх!       Незнакомый голос вывел Ханса из оцепенения. Он, опять выпав из жизни, прозевал появление человека. Подняв голову, Сторберг увидел мальчишку, который, сжимая в руках ружьё, строго смотрел на него ледяными глазами, полными справедливым гневом. Целился в ногу. «Гуманист! Ну или охотник!» — подумал Ханс. Образ добытчика дополняла куртка, правда, великоватая; шапка с вороньим пером, и даже сапоги с отворотами — тоже, явно, на три размера больше. Сторберг невольно улыбнулся и цинично произнёс:       — Герре, Вентцы не сдаются!       Стало противно от собственных слов. Да, не сдаются и не бросают, все — все дружно висят на колючей проволоке и заграждениях, так и не добравшись до чёртова пулемёта. Мальчик не оценил армейского юмора и перевёл дуло ружья повыше коленей. «С гуманистом это я загнул!» — подумал Ханс и всё-таки вытянул руки. Желание сохранить ценные органы было куда больше гордости, от которой и так ничего не осталось.       — Вы зачем фру Стильху ограду сломали? Вы вообще кто? Эльф? Гном? Злой дух?       В глазах мальчишки было презрение и нотка интереса. Последние вопросы он произносил даже с некой надеждой на сказку. Ханс рассмеялся, хотя, заглянув парню в глаза, он понял, что тот имеет полное право на такое предположение: выглядел небритый Сторберг не очень, бледный, страшный и растерянный.       — Я ограду как раз сейчас починю. Она тут обвалилась, я решил фундамент разобрать. Я Ханс Сторберг, новый житель острова и квартирант фру Стильху. Я человек, — дрожащим от холода и волнения голосом проговорил мужчина.       Всё-таки прислонившись к ограде, он приподнялся так, чтобы дуло ружья смотрело на колени. Подумав, умоляюще проговорил:       — Отведи ружьё, мало ли, на курок нажмёшь, а отвечать потом отцу…       — У меня нет отца, — коротко отчеканил мальчик и, разочарованно плюнув в туман, добавил: — Значит не соврал сын Керлесена, и таки у нас на острове новый человек…       Сказав это, он вдруг расхохотался и, щёлкнув спусковым крючком, глядя на испуганное лицо Сторберга, произнёс:       — Оно не заряжено!       — Уши бы тебе надрать, да не хочу сироту трогать, — озлобленно прорычал Ханс, выдыхая про себя.       От души отлегло, но всё-таки вид ружья в руках ребёнка беспокоил. «На этом острове все рехнувшиеся!» — решил Сторберг. Отвернувшись, он начал разбирать фундамент, в основе которого был расколовшийся камень, одна часть которого просела вниз.       — Солдат ребёнка не обидит, да? — ехидно спросил мальчик, с интересом наблюдая, как мужчина вырывает камень.       Сторберг, вздохнув, поблагодарил Бога за то, что у него под рукой нет заряженного ружья, и ответил:       — Да, только я не солдат, а простой работник!       Мальчик, замолкнув, продолжил следить за рабочим процессом. Он только появился, а уже успел разозлить и порядком надоесть Хансу, и тот был благодарен за это. Гуманист-охотник отвлёк. Андерсен остался в прошлом, испуг смыл воспоминание о нём. Быть под прицелом, конечно, не приятно, но призраки прошлого это не будило; Ханс не считал охотничье ружьё за оружие, да и к такому отношению привык. Так встретил его отец. Что в этом было страшного, тем более, если в данном случае ружьё было не заряжено?       Сторберг, ругаясь про себя, раскачивал тяжёлый, провалившийся в мёрзлую почву камень. «Мог бы и помочь!» — не успел мужчина так подумать, как мальчик склонился рядом и, тоже схватившись за край камня, стал тянуть его на себя. Он был таким смешным и неуклюжим в этих сапогах, что Ханс даже злиться прекратил. Камень поддался и вылез из норы. Один мощный рывок и он уже лежал рядом с остальными. Ханс, охнув, сунул замёрзшие руки подмышки. Он даже не заметил, с каким уважением и восхищением смотрели на него отмёрзшие мальчишечьи глаза.       — Меня Паулюс зовут… — как бы невзначай произнёс охотник, наблюдая, как Ханс возится с трубкой.       Заметив отсутствие огня, мальчик вытащил из охотничьей сумки коробок и протянул его мужчине. Ханс благодарно кивнул и начал раскуривать трубку. Герб на коробке его уже не смущал. Остров, судя по всему, снабжался только одним спичечным предприятием. Да и к такому уколу воспоминаний пришлось привыкнуть.       — А фамилия? — поинтересовался Сторберг, как бы намекая, что мальчика, угрожавшего ружьём, звать по имени не собирается.       — Андерсен… — грустно проронил Паулюс и тут же добавил: — Вы меня простите, я просто подумал, что вы гном, ломающий ограду, которая стоит над вашим домом…       «Час от часу не легче!» Ханс, опешив, внимательно посмотрел на мальчика. Да, старушка-судьба изгалялась над бывшим солдатом как только могла. Нет, мальчик не был похож на капитана. Он был не настолько наивен и невинен, но была у них одна общая черта — общая неказистость образа. И пускай офицер носил одежду строго по размеру, но всё равно выглядел в ней, как мальчишка, напяливший одежду взрослого.       — А отец твой… — неловко спросил Сторберг, пытаясь в тумане рассмотреть небесное светило.       Глаза мальчика блеснули тоской. Закинув ружьё за спину, он тихо ответил:       — Папашу медведь загрыз. Он егерем был…       — Соболезную, — кашлянул Ханс.       Он начал среди лежащих камней выбирать те, что покрепче: они должны были лечь в фундамент. Сторберг старался просто забыть всё, что только услышал; с него хватило трагедий на сегодня. Хотелось отвлечься, но, увы, мальчик не торопился скрываться в сером киселе тумана. Даже наоборот — Паулюс, присев на корточки, заинтересованно стал рассматривать лицо Сторберга. Тоска исчезла из взгляда, казалось, не будь он северянином и не будь их знакомство таким холодным, он бы завалил его вопросами. «Стесняется!» — с облегчением подумал Ханс, складывая ледяные на ощупь камни друг на друга.       «Ломать не строить» — этот девиз был верным. Разнести ограду кувалдой было проще пареной репы, а вот собрать так, чтобы не обваливалась — тут приходилось попотеть. Сторберг, усмехнувшись, стал собирать крепкую конструкцию с простым принципом: сверху самые маленькие и ветхие камни, а вниз крепкие и мощные. «Ну, чисто человеческое общество!» — подумал Ханс. Где он находится среди этих камней, Сторберг пока не решил, хотя ответ напрашивался сам. «Ты сам сбежал!» — сжав зубы, подумал он, заканчивая складывать фундамент ограды из здоровенных камней, весом каждый под полтора пуда.       — А у нас вы ограду починить сможете? — вдруг спросил Паулюс.       Ханс обернулся и обжёгся взглядом мальчика. В глазах Андерсена был не столько интерес, сколько восхищение. Он явно уважал труд и, видя как работает Сторберг, осмелился поинтересоваться.       — Что же, у вас ограды чинить некому? — вопросом на вопрос ответил Ханс, смущённо пряча глаза.       Разогнувшись, он вновь раскурил трубку и решил передохнуть минутку. Мальчик горячо закивал и с ноткой гордости заявил:       — Кроме меня некому! Но я вижу вы, герре, в этом деле мастер, вот и поинтересовался…       — Забавно, — только и произнёс Сторберг.       Сунув руки в карманы, он внимательно посмотрел в искренние глаза охотника. Вздохнув, он усмехнулся и спросил:       — Что же, далеко живёшь? Раз даже соседи помочь не могут?       Паулюс деланно обиделся и, хлопнув по сумке, заявил:       — Да тут всего-то мили три, а соседи не помогают, потому что некому! У того же герре Йегеря Керлесена ревматизм, Ларс на пароме, остальные мужчины кто на работе, кто просто боится к лесу подходить. Как папаша сгинул, так волков развелось немерено!       «Вот это ты попал, брат!» — про себя усмехнулся Ханс, кашлянул и деловито проговорил:       — Что же, раз некому, навещу вдовицу Андерсен и ограду починю. Только сперва фру Стильху помогу!       Глаза мальчика сверкнули благодарностью. Он, наклонившись, поднял увесистый камень и, положив его на край собранного фундамента, расправил плечи и протянул мужчине руку.       — Я вижу, вы хороший человек! Давайте дружить! — со всей взрослой серьёзностью, присущей детям, произнёс Паулюс.       Ханс, внимательно рассмотрев бледную грязную ладошку, всё-таки заключил её в объятье своей ручищи и, усмехнувшись, проговорил:       — Давай, только ружом в меня больше не тыкай!       — Я же извинился, — по-доброму огрызнулся мальчик и, схватившись второй рукой за ладонь Сторберга, торжественно произнёс: — Теперь на Улеккен-уе есть ещё два друга!       — И много их у вас тут вообще? — добро улыбнулся Ханс.       Происходящее его почему-то умилило, растопило сердце. Нет: мальчик был по-другому наивен, ему было далеко до капитана Андерсена, и это радовало.       — Да почти нет! У нас затворников много и рыбаков, хладный северный народец! — со знанием дела, авторитетно заявил Паулюс и гордо, по-мальчишески задрал нос. — Я вот думаю, дружить со взрослыми лучше, чем с мелюзгой. Тем более, они ещё и боятся постоянно — верят сказкам, мол, наша семья оборотни!       «Весело тут у них на острове…» — подумал Ханс, но отказаться от похода к вдове не решился. Пускай семья охотников была, возможно, распоследними изгоями, но и его поселили отнюдь не к компанейской семейной старушке. Сторберг высвободил руку и, вытряхнув трубку, вернулся к работе. Паулюс, постояв в стороне, не выдержал и присоединился. Он следил за мужчиной достаточно, чтобы понять, какие камни куда стоит класть. Сторберг радовался такой помощи. Почему-то, при всём его желании меланхоличного одиночества, работать с кем-то всё равно было веселее и, если честно, не так страшно. Да, в тишине было спокойно, но, как показал опыт, в ней легче было попасть в плен к страшным воспоминаниям.       — У нас ограда такая же старая, так через щели в ней волки пролазят нам в огород, а там куры и гуси. Я и капканы ставил, и сам выходил раз-на-раз стреляться — нет, всё равно лезут, гады! Я и так ограду заделывал, и сяк, а они всё одно — ломают, черти, будто гномы им помогают! — с жаром рассказывал Паулюс.       Ханс, удивляясь самому себе, с большим интересом слушал. Почему-то Сторберг чувствовал, что проблема мальчонки ему не безразлична, что она близка ему, что хочется помочь. «Странно, а ведь только познакомились», — про себя размышлял Ханс, пытаясь понять как мальчик так быстро расположил его к себе. «Уж и вправду, не оборотень ли он?»       Ответ на самом деле был прост: Паулюс не прошёл мимо, а сходу начал помогать. Он был не холоден и безразличен, нет, он проявил большой интерес и участие. Для Нордита такие качества, да ещё и в детстве, были крайней редкостью.       Стена медленно росла и через час упорного труда была полностью сложена. Паулюс, улыбнувшись, переглянулся с Хансом и неловким движением толкнул ограду. Та устояла. Мальчик в восторге захлопал в ладоши и с надеждой спросил:       — Так теперь и у нас так же сделаете?       Ханс коротко кивнул и, высморкавшись, потянулся. Живот недовольно заурчал. Сторберг удивлённо посмотрел на небо в поисках светила. «Неужели уже время обеда?» — подумал он, отряхивая с пол шинели грязь. Паулюс, заметив замешательство Ханса, рассмеялся и заявил:       — Да, герре! Уже полдень — пора обедать! Ханс удивлённо крякнул и направился к калитке. Паулюс обогнал его и, подпрыгнув, задорно спросил:       — Так когда?       — Давай завтра! С меня на сегодня хватит, я из грузчиков, а не из каменщиков! — ухмыльнулся Ханс, потирая поясницу, которая предательски ныла.       Приниматься за тяжёлую работу после перерыва, без разминки было непредусмотрительно. Опять вспомнился фронт. Во время рытья сап вокруг Бергерштерна боль в спине была верной подругой всего полка. «Интересно, а вдова Андерсен симпатичная?» — пытаясь отвлечься от нытья собственного тела и души подумал Ханс и осёкся. У калитки Паулюс схватил его за руку, пожал и бросил: — Тогда до завтра!       Всё произошло очень быстро; мальчик скрылся в тумане и исчез, словно мираж. Только тепло на уставшей руке свидетельствовало о их встрече, о их беседе. Сторберг помотал головой и потянул за ручку. Калитка отвратительно тягуче заскрипела, прямо как железная дверь в бетонный ДОТ. Отгоняя это воспоминание, Ханс быстро преодолел расстояние от ограды до крыльца и буквально нырнул в свой новый дом. Туман за его спиной сгущался, холодный ветер задувал под дверь. С кухни доносился запах жареного мяса.