to the stars who listen | к звездам, которые слушают

Се Лянь просыпается от звуков чьего-то крика. Он негромкий. Не сильнее перезвона в раковине уха, который покрывает его слоем мурашек. Мурашки бегут вниз по позвоночнику и прилипают к коже. Прокалывают сердце. Звук знаком ему болезненным образом. Се Лянь резко выдыхает, когда понимает, что это. — Ваше Высочество — Ваше Высочество, нет, Ваше Высочество — — Сань Лан? — произносит Се Лянь, имя покидает его губы не больше, чем в шепоте. Он поворачивает голову направо, находя глазами спящие очертания мужа. Хуа Чэн лежит на боку, одна рука подложена под левую щеку, другая перекинута через талию Се Ляня. Он выглядит спокойным, мирным, не — — Ваше Высочество, нет — нет, не умирай — Ваше Высочество — Взгляд Се Ляня приземляется на губах Хуа Чэна, но те сжаты вместе, не выпуская ни звука. Голос — ох, голос — это его. Это Хуа Чэна. Се Лянь узнает его где угодно. — Сань Лан, — мягко и напевно говорит он. Крики, те громче сейчас, бьют по ушам глухим стуком. Они не причиняют вред, это Хуа Чэн, Хуа Чэн никогда не причинил бы ему вреда. Хуа Чэн даже не подумал бы об этом. — Сань Лан, — повторяет Се Лянь на этот раз слегка звучнее. Глаза Хуа Чэна с трепетом приоткрываются, веки все еще клонятся ко сну. Его рука высвобождается из-под щеки и тянется к Се Ляню, кончики пальцев блуждают по линиям челюсти. Легкие, как перышко, они остаются там малейшим давлением на кожу. Хуа Чэн моргает, взгляд затвердевает в свежем утреннем воздухе. Перемены в выражении лица внезапны, но не изумляют. Се Лянь чувствует прилив чего-то теплого и клейкого в груди. — Гэгэ? — спрашивает Хуа Чэн, переливы в его голосе нельзя не заметить. — Что-то случилось? — Я… — Се Лянь колеблется. «Я слышал, как ты кричишь обо мне во сне». «Я слышал тебя из младшего возраста своими ушами». Все это даже для него звучит слишком. И все же он никогда не лгал Хуа Чэну прежде. — Сань Лан, с тобой все в порядке? — спрашивает он, потому что столько, он знает, нормально. Удивленный взгляд озаряет лицо его мужа — начинающиеся волны разноцветных лучей рассвета. Руки Хуа Чэна сжимаются вокруг талии Се Ляня, притягивая его ближе. — Со мной? — переспрашивает он мягко. Его голос снова делает это, нежно завивается в звук улыбки. — Конечно, гэгэ, — говорит он. — Тебе приснился кошмар? «А тебе?», — хочет задать вопрос Се Лянь. — Со мной все хорошо, — отвечает он вместо этого, и Хуа Чэн лишь награждает его любопытным взглядом, прежде чем хмыкает и склоняется ласково поцеловать Се Ляня в висок. Се Лянь тонет в этом ощущении, мысли о необычном случае ранее кипят под его кожей, на время отложенные, чтобы вернуться к ним снова.

***

Следующей ночью Хуа Чэн засыпает первым. Это не редкое, но и не привычное явление. Обыкновенно двое томно валяются на кровати бок о бок, кружась вокруг друг друга, как лучи рассвета. Их ноги запутываются в узлы, а мягкие углы локтей тонут в изгибах кожи. Се Лянь прячет лицо в грудь Хуа Чэна и звучно вздыхает, пока это лицо осыпают легкими поцелуями, в то время как волосы гладят длинные пальцы. Веки с трепетом закрываются, последним пятном света становится блеск в глазу его мужа. Теплый, влажный. Как пылающее в грудной клетке озеро жара. Но это — это случается тоже, время от времени. Не то чтобы часто, но иногда плечи Хуа Чэна опускаются под тяжестью беспокойства. Недостаточно, чтобы заметил глаз постороннего; Се Лянь — другое дело. Он смог бы сказать об этом за мили и мили. Рука Се Ляня тянется, бледное запястье видно сквозь неясный лунный воздух. Свет льется на них, отбрасывая длинные тени на лицо Хуа Чэна и озаряя каждый угол. Звуки заполняют уши Се Ляня без предупреждения. Хуа Чэн не шевелится. Звуки приносят с собой то же тревожное чувство, но на этот раз все иначе. — Ты… Глаза Се Ляня расширяются. — Не хочешь знать, что я чувствую по этому поводу? Се Лянь узнает голос с легкостью. Как он мог не узнать? Этот голос был с ним с начала времен. Этот голос покоился в основании его собственного горла. Это те же слова, что он сказал Хуа Чэну все эти месяцы назад в глубочайшем углу полной статуй пещеры. — Ваше Высочество… не скажет мне? И это голос его любимого. Хриплый. Сломанный. Напуганный. Воспоминания об этой ночи еще свежи в его разуме. Как будто все случилось только вчера. Глаза Се Ляня, все еще широко раскрытые, находят очертания лица Хуа Чэна. Он звучит спящим, потерянным в стране сна. Его тело движется вверх и вниз, дыша без необходимости в этом. Он выглядит хрупким, как будто — как будто, если Се Лянь дотянется и ущипнет его за кожу, он растворится в шквале серебряных бабочек. Никто не знает, что за этим скрывается. — Мне жаль, — говорит голос Се Ляня, тихий и до боли настойчивый. — вещи такого рода должны быть сказаны ясно. Пауза. Се Лянь знает, что последует. — Это правда, — произносит голос Хуа Чэна. Вот так он звучит почти смирившимся. Се Лянь не может видеть его так, как этой ночью — он не может видеть склоненный вперед изгиб спины Хуа Чэна и опущенную голову. Он не может видеть жесткую линию его плеч, приготовленную к боли. Сердце Се Ляня тяжело стучит в груди, он впитывает вздох за вздохом в ожидании того, что придет. — Хорошо, — снова говорит Хуа Чэн. И после этого — после этого Се Лянь хочет подойти к Хуа Чэну, обвить руки вокруг его талии, похоронить лицо в его волосах. Но тогда — — Сань Лан, — отвечает голос Се Ляня. Ох. — Ты был очень добр ко мне. Резкий вздох. Это Хуа Чэна — наверняка, его. — И я ценю это, но… Нет, нет. Что он делает? Это не то, как все было. Это не то, что он — — Я не хочу, чтобы ты неправильно понимал, что между нами. Остановись. Нет. Остановись. — Я не хочу ранить твои чувства. — Сань Лан, — зовет Се Лянь сейчас. Он тянется к мужу, пальцы бродят по линиям руки. Голос ломается в горле, когда выпадает из него, пересохший от потерянного сна. — Ваше Высочество. — Это голос Хуа Чэна. Он трясется. Се Лянь никогда не слышал его таким раньше. — Я понимаю. Нет. — Сань Лан, — говорит Се Лянь, умоляя. Его пальцы сжимаются на Хуа Чэне, кончики ногтей вонзаются в кожу. — Сань Лан, милый, проснись. Сань Лан — — Спасибо за твою доброту, — произносит голос Хуа Чэна. — Сань Лан, — повторяет Се Лянь, дыхание срывается сейчас. Он чувствует, как хватка Хуа Чэна на нем внезапно становится крепче, и тогда он с трудом дышит, притянутый в твердое объятие. — Гэгэ? — говорит Хуа Чэн. Он напрягается вокруг Се Ляня, перебирая в руках его волосы. — Гэгэ, гэгэ, с тобой все хорошо? Что случилось? Он звучит в панике, но спокойным. Как будто его единственная причина, по которой он такой — это Се Лянь. Не его кошмар. Се Лянь. Как много похожих снов у Хуа Чэна было прежде? Как много раз он видел, как все эти сцены проигрываются в сознании снова и снова? Как много раз он скрывал это от Се Ляня? — Я… — голос Се Ляня ломается, приглушенный мягкой тканью одежд Хуа Чэна. Они алы, как кровь, сияют даже ночью. Красиво контрастируют с его бледной кожей, цвет которой плавно сливается с белизной собственных рукавов Се Ляня. Хуа Чэн держит его, нашептывая что-то, поглаживая его спину так, как прилив омывал бы скалу. Се Лянь сглатывает и выравнивает дыхание. — Плохой сон, — говорит принц мягко. Он полагает, что это не совсем ложь, с учетом найденной им лазейки. Пальцы Хуа Чэна прекращают движение, а потом естественно возобновляют его, словно нет ничего не в порядке. Се Лянь пытается угадать его мысли, размышляет, будет ли нормальным спросить. — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн, — с тобой все хорошо. Хочешь, я останусь рядом с тобой и не буду спать? — Пожалуйста, — говорит Се Лянь. Хуа Чэн — призрак. Ему не нужен сон. Он спит, потому что Се Ляню нравится это; потому что Се Лянь наслаждается мыслью о них двоих, которые ложатся в постель и просыпаются в объятиях друг друга каждое утро; потому что Се Лянь хочет быть с ним в каждый момент каждого дня. Он спит из-за Се Ляня. Он видит кошмары из-за Се Ляня. — Сань Лан, — шепчет принц, поднимая голову вверх, пока его подбородок не уткнется в место под шеей Хуа Чэна. Он проглатывает нервозность. — Сань Лан, я люблю тебя. Хуа Чэн выпускает выдох, который звучит посередине между смехом и удивлением. Он позволяет Се Ляню отстраниться, находит его левым глазом и улыбается. — Что это так внезапно? — спрашивает Хуа Чэн тихим и дразнящим голосом. Он посмеивается, и в этом слышен тонкий оттенок веселья. — Этот тоже любит гэгэ. — Я действительно люблю тебя, — говорит Се Лянь с настойчивостью. Он вгрызается в плоть нижней губы, кусая её, чтобы не зайти слишком далеко. Когда он узнал о чувствах Хуа Чэна — официально — всю дорогу обратно в горе Тунлу единственной мыслью, курсирующей в его мозгу, было да. Да, да, да, да. Потому что правда, если быть честным с собой, он знал. Он знал задолго до того, как все по-настоящему вышло на поверхность, что Хуа Чэн скрывал чувства к нему, что Хуа Чэн, вероятно, был там во время его первого вознесения. Где-то в мареве прошлого, спрятанный под темнотой. В конце концов, кто еще мог бы нарисовать такое безупречное изображение наследного принца? Зачем бы еще Собирателю цветов под кровавым дождем льнуть на его сторону и защищать его от вреда? И как Се Лянь мог не полюбить его в ответ? После всего? После вечной преданности, которую продемонстрировал ему Хуа Чэн, после подъемов, падений, чего угодно и всего между ними? Та ночь на горе Тунлу стала поворотным моментом в их отношениях. Объятие, которое они разделили, то, как они цеплялись друг за друга изо всех сил — что еще все это могло значить? Разве Се Лянь не был ясен достаточно? Почему Хуа Чэн даже сегодня видел во сне такие ужасные вещи? Хуа Чэн… разве он все еще… Се Лянь проглатывает мысль и успокаивается в руках своего мужа.

***

Когда это происходит третью ночь подряд, Се Лянь понимает: что-то очень, очень не так. В один момент он спит и в другой уже нет. — Нет, — голос Хуа Чэна звенит в его ушах. Комната тиха, как бегущая мышь, единственный звук в ней — собственное дыхание Се Ляня. Он смотрит в сторону, видит рядом мирно спящего Хуа Чэна и поджимает губы. Мирно — нет. Это не мирный сон совсем. — Не он, — говорит Хуа Чэн. Се Лянь медленно закрывает глаза и вжимает кулаки в постель. — Пожалуйста, нет, не он — не надо — не забирайте у меня его тоже, пожалуйста, нет, не его, кого угодно, только не его — Шепот такой приглушенный, как будто настоящий Хуа Чэн не произносил этих слов. Се Лянь ненадолго задумывается, может ли он быть прав. Голос Хуа Чэна звучит как плывущая по ветру оборванная нить. Как призрачный огонь. До боли знакомый призрачный огонь. Бесцветное пламя, отчаявшееся освободиться из клетки. — Остановись! Остановись! Хватит причинять ему вред! Убирайся прочь от него! Он — Ваше Высочество! Нет, не делай этого с ним, не — Сжимая глаза закрытыми, Се Лянь перекатывается на кровати, пока одна из его ног не оказывается перекинутой через талию Хуа Чэна, а другая — прижатой к нему. Хуа Чэн начинает просыпаться, его рука почти тут же тянется к месту, где лежит Се Лянь. Се Лянь замирает, когда пальцы Хуа Чэна треплют макушку его головы, осторожные и легкие. Это почти так, как будто его пытаются не разбудить. Се Лянь бросает взгляд украдкой и находит Хуа Чэна смотрящим в пустое пространство, тщательно изучая потолок наверху. Се Лянь видит, как Хуа Чэн выдыхает, плечи становятся жестче и расслабляются, глаза прикрыты, когда он смыкает губы и сглатывает. Он — кажется, он еще не понял, что Се Лянь проснулся. По крайней мере, пока. Он — он проверял? Хотел увидеть, по-прежнему ли здесь Се Лянь? Он делает это часто? Как много Се Лянь не знает? — Сань Лан, — шепчет Се Лянь, неспособный оставаться тихим ни минуты дольше. Хуа Чэн немедленно замечает, его рука находит руку Се Ляня и крепко оборачивается вокруг нее. Он сцепляет их пальцы над животом и Се Лянь смотрит, как улыбка возвращается, полностью украшая прекрасные черты. Се Лянь не движется, осторожно опираясь подбородком на лопатку плеча Хуа Чэна. — Гэгэ проснулся? — спрашивает Хуа Чэн, голос легок и с прожилками нескрываемой нежности. — Сань Лан, — зовет Се Лянь. Он ощущает, как слюна скользит вниз по его горлу, прозрачное указание на нервы, зудящие по краям кожи. Он никогда не чувствовал себя так раньше — говорить с Хуа Чэном легко, всегда было легко. Се Лянь может рассказать своему мужу что угодно, и он знает, что Хуа Чэн будет слушать его до конца времен. Он знает Хуа Чэна, как свои пять пальцев, и все еще, и все еще — Это. Он не знал об этом. О боли, которая скрыта в Хуа Чэне. Обо всем, что он прячет. — Сань Лан, — говорит он снова и обнаруживает, что оставшиеся слова застряли в горле, желая найти выход на свободу, но испуганные ей. По какой-то причине Се Лянь ощущает, что замедляется. Его разум крутится быстрее, чем остальное тело — колесо, которое вращается постоянно. Он находит себя потерявшим слова. — Хм? — произносит Хуа Чэн. Вот здесь Се Лянь должен спросить о том, что слышал. Вот здесь ему следует сказать Хуа Чэну, что происходит. Но и как все эти месяцы назад — когда Се Лянь впервые начал понимать намерения Хуа Чэна, ищущего его расположения — он не может найти в себе силы столкнуться с этим. Он не может вымолвить ни слова. Параллель внезапно поражает его, порыв холодного ветра просачивается сквозь кожу. Тогда это было, потому что он не осмеливался даже предполагать, что Хуа Чэн любит его за его самого — за собирающего мусор бога, которым он стал, за каждый раз в его жизни, когда он был расколот на причудливо перепутанные фрагменты. В конце концов, Се Лянь знал, что Хуа Чэн был жив во времена его первого вознесения, когда он был любимым наследным принцем, которым восхищался каждый. Хуа Чэн оставался рядом и видел его в дни расцвета, когда все известное ему было покрыто позолотой и сияющими на солнце драгоценными камнями. Хуа Чэн встретил Се Ляня, когда он был больше, чем Се Лянем — когда он был Его Высочеством Наследным Принцем Сяньлэ. Будущим королем. После созерцания человека настолько прекрасного и роскошного, как Се Лянь мог ожидать от Хуа Чэна чего-то еще? Как он мог ожидать, что Хуа Чэн все еще будет видеть в нем кого-то достойного такой же похвалы? Сейчас его пугает другое — он знает, что Хуа Чэну все равно на что угодно из этого. Он знает, что Хуа Чэн любит его в каждом из смыслов этого слова; что каждый вдох Хуа Чэна для него (и выдох тоже). Что пугает Се Ляня, так это шанс быть грузом. Ему пришлось нести каждый из грузов на собственных плечах последние восемьсот лет; быть идеальным сыном, идеальным принцем, идеальным богом войны, идеальным другом. Он оттолкнул Фэн Синя из-за этого. Из-за этого он довел себя до безумия. Сейчас впервые в жизни кто-то рядом, чтобы помочь ему выдержать вес. — Если что-то беспокоит тебя, — говорит он тихо, губы внезапно пересыхают, когда слова выплескиваются вперед, — ты расскажешь мне об этом, Сань Лан, разве нет? Хуа Чэн не отзывается несколько мгновений: «О чем гэгэ хочет знать?» Это не прямой ответ. Се Лянь вздыхает. — О тебе, — говорит он. Он согласится на это пока. — Я хочу знать все о Сань Лане. Что угодно, что он готов рассказать мне. — Все, — эхом откликается Хуа Чэн. — Все, — подтверждает Се Лянь. Хуа Чэн останавливается на середине следующего вздоха. Это происходит резко, и у Се Ляня есть момент бросить взгляд в направлении мужа. Хуа Чэн смотрит в ответ с мягким выражением, играющим на губах. Он выглядит удовлетворенным. Он выглядит как кто-то, кто не только что проснулся от ужасного кошмара. — Гэгэ уже знает все обо мне, — мягко говорит Хуа Чэн. Потом добавляет, и это почти как запоздалая мысль: «Все самое важное». Се Лянь не упускает это. Он не может упустить это. Он поднимает руку, чтобы обхватить ей лицо Хуа Чэна с одной из сторон; ладонь отдыхает на остром изгибе челюсти. — Но, — произносит Хуа Чэн тогда, — если ты хочешь узнать о чем-то еще, просто спроси меня. Я скажу тебе. — Хорошо, — соглашается Се Лянь. Се Лянь хочет узнать о многих вещах, понимает он. «Как давно тебя преследует прошлое? Оно сидит на тебе, как пятно чернил? Оно когда-нибудь уходит? Что с тобой случилось? Что мне сделать, чтобы стало лучше? Я могу что-то сделать? Я люблю тебя, каждую часть тебя, разве ты не видишь?»

***

Се Лянь спрашивает Лин Вэнь обо всем этом. — Ох, — говорит она, — Ваше Высочество не получил сообщение? Массив связи проходит через некоторые обновления. Возможно, это сбой. Все должно наладиться за пару-тройку дней. Пару-тройку дней. Хорошо. Отлично.

***

Се Лянь остается бодрствовать следующую ночь. Он думает, думает и думает. — Сань Лан, — шепчет принц в грудь Хуа Чэна, его ночные одежды приспущены с линии плеча. — Ты спишь? — Нет, — говорит Хуа Чэн, и это почти заставляет Се Ляня громко рассмеяться. Вместо этого он выдыхает, равномерно и упрямо. — Ты спишь, гэгэ? — Нет, — в голосе наверняка звучит улыбка. — Давай не будем спать, ладно? Он удостоверится, что его мужу не придется проходить через еще одну ночь кошмаров. Се Лянь задается вопросом, почему в первую очередь Хуа Чэн спит, если знает, что это принесет ему боль. Затем Се Лянь вспоминает, что Хуа Чэн сделает все для него — и Се Лянь всегда поощрял его отдыхать. Се Лянь всегда говорил Хуа Чэну ложиться в кровать с ним, закрывать глаза и спать рядом, позволяя голове покоиться на его, Се Ляня, плече. — Ладно, — говорит Хуа Чэн теперь. — Если гэгэ не хочет, чтобы мы спали, тогда не будем спать. — Он ухмыляется, в левом глазу озорной блеск. — Мне любопытно… гэгэ хочет вовлечь нас в другие занятия? Се Лянь улыбается, и в это время улыбка ощущается естественной: «Не дразнись». Руки Хуа Чэна огибают тыл шеи Се Ляня и с нежностью отводят в сторону густые каштановые пряди; указательный палец скользит по линии ключицы. Хуа Чэн поднимает подбородок Се Ляня вверх так, что оба оказываются лицом друг к другу. Се Лянь гадает, не смеется ли он из облегчения. Он размышляет, не потому ли это, что ему не придется столкнуться с очередной вспышкой кошмаров еще немного дольше.

***

Они не спят этой ночью. И в ночь после тоже. — Гэгэ? — спрашивает Хуа Чэн, озабоченность очевидна в интонациях его голоса. — Гэгэ, в прошлую ночь ты тоже не спал. Не чувствуешь себя уставшим? — Со мной все хорошо, Сань Лан, — отвечает Се Лянь вместе с самой яркой улыбкой, которую может изобразить. — Пойдешь со мной посмотреть на звезды? Я слышал от Фэн Синя, что они особенно сияют сегодня. Хуа Чэн смотрит на него с колебанием: «Но гэгэ, тебе нужно поспать». — Я же говорю, — повторяет Се Лянь, — я в порядке. Не беспокойся обо мне, ладно? Я правда не устал. — Он с радостным видом присобирает подол одежд, чтобы надеть соломенные сандалии. — Ты же знаешь, я обходился без сна гораздо дольше. Хуа Чэн знает. Конечно, он знает. Се Лянь почти жалеет, что сказал это, видя, как Хуа Чэн становится жестче при упоминании прошлого, как его глаз сужается. Се Лянь стряхивает это, наклоняя голову и пожимая плечами. Так они ложатся снаружи, свитые вместе, и смотрят на иссиня-черный вельвет ночи. Время от времени Се Лянь отводит взгляд в сторону, задерживая его на глазах Хуа Чэна. Следя, чтобы эти глаза не закрывались дольше, чем на моргание. Он обнаруживает, что делает это часто.

***

— Я причинил тебе вред? Се Лянь спрашивает себя об этом, раздеваясь на ночь. Его спина обращена к Хуа Чэну, руки запутались в узлах покрывающей грудь белой ткани. Голова наклонена вниз, взгляд сосредоточен на кончиках пальцев ног, отказываясь остановиться где-то еще. Хуа Чэн сидит на кровати в противоположном конце комнаты. Се Лянь слышит шелест простыней и одеял, когда его муж внезапно движется, чтобы сесть. — Прости, Сань Лан, — говорит Се Лянь, улыбаясь вопреки себе. Он разворачивается на пятках, бросая взгляд через правое плечо. — Напугал тебя? Я не хотел. Извини, просто мысли вслух. — Гэгэ, — произносит Хуа Чэн. Его голос тяжел, и это само по себе заставляет волосы на руках Се Ляня подниматься дыбом. — Что ты только что сказал? — Я… Ох. Это была плохая идея. Се Лянь не глуп. Он знает, что Хуа Чэн чувствует по этому поводу. Он знает, как бы его муж предпочел, чтобы Се Лянь думал о чем-то другом. Он подавляет эту мысль, продираясь вперед. — Я только что думал об этом, — говорит Се Лянь. Его голос падает тише на этот раз, но он знает, что Хуа Чэн услышит. Его сердце поймано в груди, глаза ищут глубокий глаз Хуа Чэна. Он затуманен, почти напуган, и все тело стало невероятно окостеневшим. Пальцы крепко сжимают простыни, пуская волны зыби по разнородному льну. — Не надо, — говорит Хуа Чэн. Он смотрит вверх, обхватывая руками воздух. — Гэгэ, иди сюда. Упасть в объятия Хуа Чэна легко, как было всегда. Ноги Се Ляня обвиваются вокруг талии мужа, когда он садится к нему на колени, прижимаясь к груди. Пальцы цепляются за бока, роясь под тонкой тканью нижних одежд. Се Лянь окружен теплом; он чувствует, как острый нос Хуа Чэна надавливает на изгиб его шеи, звучно дыша. Се Лянь вздыхает, светлая трель без сомнений достигает ушей Хуа Чэна через секунды после того, как проплывает мимо губ. — Ваше Высочество, — произносит Хуа Чэн. — вы никогда не могли причинить мне вред. Вы мне дороже всего. Се Лянь застывает: «Сань Лан…» — Вы заслуживаете гораздо больше, чем я. Вы заслуживаете мира. — продолжает Хуа Чэн, не колеблясь. Он отстраняется, пока Се Лянь не может видеть его полностью, нежность, нарисованную на любящих чертах. — Но мир не заслуживает вас. — Прекрати это, — упрекает Се Лянь. Он встряхивает головой, губы сжаты в тонкую линию. — О чем ты говоришь? Больше, чем ты? Чего еще я когда-либо мог желать? Хуа Чэн, который тихо следовал за ним сквозь жизнь и смерть. Хуа Чэн, который стоял на его стороне, какими бы ни были обстоятельства, который хранил его в глубине сердца сотни и сотни лет. Хуа Чэн, который слушал его скорби и утешал его беспокойства, который видел самые уродливые его части и все еще, все еще — Се Ляня поражает необъяснимое напряжение в груди. Оно растворяется в сердцевине, укореняется кипящим жаром в костях. Хуа Чэн открывает рот, чтобы ответить, но Се Лянь сбивает его, прежде чем слова вылетают из горла. Он касается губами губ Хуа Чэна и тихо целует его. Это медленный поцелуй, едва ли неистовый, но такой насмешливый. Руки Хуа Чэна сплетаются на талии Се Ляня; пальцы Се Ляня запутываются в чернильных волосах. Оба они движутся, нежно подталкивают и тянутся, покусывают, сосут и облизывают. — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн, когда они отстраняются. Его голос смазанный, срываясь мимо опухших от поцелуя губ. — Ты спас меня. Ты любил меня. Это я тот, кто не заслуживает тебя. Он говорит это так, словно знает, что это правда. С тем, что Се Ляню известно сейчас — с тем, что он слышал в обрывках ночи, — ему больно осознавать, что слова Хуа Чэна искренние. Полностью, предельно. Этому не следовало удивлять, но почему-то оно удивляет. Се Лянь замечает, что его взгляд блуждает по поверхности лица Хуа Чэна, прилипая к каждому уголку кожи. Его руки бессознательно поднимаются вверх, подушечки пальцев цепляются за ремешок измученной черной повязки на глазу. Он мягко тянет, обхватывая большим пальцем толстый материал. Се Лянь смотрит, как левый глаз Хуа Чэна в удивлении расширяется, моргая, когда он разглядывает без тени смущения. — Гэгэ? — спрашивает его муж, губы приоткрыты в смущении. Се Лянь внезапно чувствует всепоглощающую нежность. Это настоящий облик Хуа Чэна, в конце концов. Хуа Чэн готов жить рядом с ним и не носить масок. Непредсказуемое изменчивое тепло охватывает его, как фруктовая кожура, перемещаясь вокруг сердца волнами. Хуа Чэн не отступает. Он наклоняется вперед: «Гэгэ, что все это значит?» Се Лянь улыбается: «Ничего». — Это не ничего, — говорит Хуа Чэн. Он делает паузу, губы становятся тонкими. — Гэгэ не нужно говорить мне то, чем он не готов поделиться, но я здесь, чтобы выслушать. — Ты всегда здесь и слушаешь. — отвечает Се Лянь. И я хочу делать для тебя то же в ответ. Се Лянь решает: сегодня — день, когда он наконец спросит. — Кровать, — произносит Хуа Чэн. Он указывает жестом на подушки позади них. — Давай спать. Се Лянь колеблется мгновение, его взгляд порхает между лицом Хуа Чэна и его стороной кровати. — Ах… вообще-то… — Гэгэ, хватит, — говорит Хуа Чэн. — Ты не спал три дня. Это плохо для твоего здоровья. — Его брови сведены вместе, рука в собственной руке Се Ляня. — Что-то не так? Ты чувствуешь себя в порядке? Я могу отправиться в город завтра и посмотреть, смогу ли достать снотворные. На самом деле, я попрошу сделать их для тебя, если хочешь. Я знаю кое-кого. Черты Се Ляня непроизвольно смягчаются. Он поднимает свободную руку, проводя подушечками пальцев по одной из сторон лица Хуа Чэна. Хуа Чэн наклоняется к прикосновению, губы прижимают невесомый поцелуй к запястью Се Ляня. — Ложись, — говорит Хуа Чэн. Он оборачивает руки вокруг талии Се Ляня и поднимает его с приобретенной на практике легкостью. Се Лянь не может удержаться от визга, звук летит в воздухе вокруг них, пока Хуа Чэн укладывает своего мужа в кровать. Се Лянь смотрит на его мягкие черты и подавляет зарождающееся напряжение. Хуа Чэн склоняется к нему и оставляет поцелуй в уголке его глаза. — Закрывайся, — шепчет он. Уголок рта Се Ляня изгибается вверх, когда он делает именно это: закрывает левый глаз. Хуа Чэн сгибается дальше и целует уголок правого глаза: «Закрывайся». Се Лянь закрывает и его тоже. — Вот и славно, — хмыкает Хуа Чэн. Се Лянь чувствует, как тяжелый вес на нем исчезает, как матрац прогибается рядом с ним. — А теперь, гэгэ, спи. Но как он может? Как ему засыпать, когда он знает, что за этим последует? Утомление облегает его кожу, висит тяжестью на глазах, как медовая роса на листьях. Оно угрожает взять верх, но Се Лянь сопротивляется. Он не заснет — он не решится. Не когда Хуа Чэн прямо здесь, под боком, и его преследуют кошмары каждую ночь каждого дня. Се Лянь выравнивает дыхание. Он знает, логически, что это не может продолжаться дольше. Хуа Чэн дошел до того, что заставил его укладываться спать, даже заставил его закрыть глаза. Се Лянь много кто, но отказывать своему мужу — скрывать от него вещи — он попросту не способен. Он оглядывается на Хуа Чэна и видит, что тот уже устроился на своей стороне и наполовину задремал. — Сань Лан, — зовет он, прежде чем действительно успевает обдумать свои слова,его бок ощущается тяжелым, там где вдавливается в постель, — ты видишь сны, разве не так? Глаза Хуа Чэна широко распахиваются, беззастенчиво глядя на Се Ляня сквозь хрупкость ночи. Он застывает, но Се Лянь не заметил бы этого, если бы не ладонь мужа на бедре. — Гэгэ? — спрашивает он тихо. — О чем ты говоришь? — Ты видишь сны. — повторяет Се Лянь, на этот раз тверже. — Я могу слышать их. Твои сны. — Ох, — говорит Хуа Чэн. — Это ошибка с массивом связи. — объясняет Се Лянь. Он сглатывает, чувствуя, как горло подпрыгивает вверх и вниз, подобно резиновой утке в море. — Все должны починить скоро… но… —Ах, — произносит Хуа Чэн. Его взгляд становится отрешенным, он глубоко окутан мыслями. — Вашему Высочеству не нужно беспокоиться о такой глупости. — Это не глупость. — поправляет Се Лянь немедленно. — Сань Лан, я прав тогда? Хуа Чэн остается молчаливым, и для Се Ляня этого ответа достаточно. Он делает выдох, сердце сжимается в заточении груди. — Понятно. — говорит принц и его голос едва ли громче шепота. Глаза закрываются так, что вдавливаются в края щек. Тихо дыша, он чувствует руку на своей челюсти, пальцы рисуют кривые на коже и бегут вниз по лицу. Прикосновение проворное, легкое и быстрое, словно было создано для этого. Оно предназначалось утешать, понимает Се Лянь. Почему-то от этого еще больше не по себе. Хуа Чэн не должен утешать сейчас — это должен быть Се Лянь. Се Ляню следует быть тем, чьи пальцы бегут по линиям лица Хуа Чэна, это Се Ляню следует держать своего мужа близко к груди, сердцем к сердцу, ртом ко лбу. Смягчая боль. — Ваше Высочество, — говорит Хуа Чэн, — пожалуйста, не плачьте. Он плачет? Се Лянь раскрывает глаза, струйка чего-то теплого и влажного скользит вниз по щеке. Слеза. Падает с лица и приземляется на простыни. — Этот извиняется. — продолжает Хуа Чэн, опустошение просачивается в его голосе. Его тон тяжелый, хрипло-тихий и шершав по краям. Он звучит, как воспоминание из второго кошмара, который слышал Се Лянь, — кошмара, где Се Лянь был достаточно жесток, чтобы отвергнуть его. Отвергнуть его. — Я прошу прощения. — продолжает Хуа Чэн, возвращая его в настоящее. — Гэгэ злится? Хочешь, чтобы я спал снаружи? Я могу пойти… — Нет, — говорит Се Лянь. Руки Хуа Чэна замирают, все еще касаясь очертаний лица. Его большой палец опасно близок к влажной полосе от слезы, размазанной как хрупкая желтеющая дорожка. — Я хочу, чтобы ты был прямо здесь, со мной. — Ох, — говорит Хуа Чэн. — Я не плачу. — Се Лянь поднимает руку и обвивает пальцами запястье Хуа Чэна. Хуа Чэн видимо вздрагивает на этот раз, отводя руку, как по второй натуре. Се Лянь неизменно держится за нее, не позволяя быть слишком далеко, хватается, как за спасательную веревку. Кожи Хуа Чэна холодно касаться, как и обычно. Но не для Се Ляня. Для Се Ляня Хуа Чэн — воплощение тепла. — Ты уверен в этом? — спрашивает Хуа Чэн, и это предназначено быть поддразниванием. Се Лянь знает об этом. Хуа Чэн старается сделать настроение светлее, как всегда. Он пытается отвлечь внимание Се Ляня от сути вопроса. Как всегда, это не работает. — Сань Лан, — зовет Се Лянь. — Да? — откликается Хуа Чэн. — Сань Лан, — спрашивает Се Лянь, — как долго? Хуа Чэн пытается хмыкнуть, но терпит неудачу. Се Лянь почти может видеть, как шестеренки вращаются в его голове. Он уверен, что Хуа Чэн точно понимает, о чем они говорят. — Как долго что? — шепчет он тихо, но все еще достаточно громко, чтобы достичь ушей Се Ляня. — Как долго, — повторяет Се Лянь, — у тебя такие сны? На этот раз Хуа Чэн не проявляет видимой реакции. Се Лянь распознает ее с легкостью: покорность. Хуа Чэн знает, что Се Лянь не оставит разговор, пока он не даст ответов. Они всегда были такими, в конце концов. — Призраки не видят снов, — говорит он. Последний бой невежества. — Сань Лан, — нажимает Се Лянь. Здесь есть грань отчаяния, думает он. — Пожалуйста. Хуа Чэн пристально глядит на него долгое время. Затем: «Сколько я могу вспомнить». Он больше ничего не произносит. Се Лянь чувствует, как дыхание спотыкается в горле. — Я… — Это не вина гэгэ. — говорит Хуа Чэн. Он качает головой, несмотря на неудобное положение. — Никогда не было виной гэгэ. — Но, Сань Лан… — Се Лянь запинается на минуту, ищет, что сказать. — Они все обо мне. — Нет, гэгэ. — поправляет Хуа Чэн. — Они обо мне. Се Лянь не говорит ничего. Он ждет, терпеливый. — Иногда, — продолжает Хуа Чэн, но его голос грубый, как будто счищает шелуху с зубчика чеснока, — мои мысли предают меня. Иногда я чувствую себя… слабым. Я слаб. Все, чего я когда-либо хотел — защитить тебя, защитить тебя от всего, от… — Сань Лан, — прерывает Се Лянь. Он чувствует обманчивый слой чего-то блестящего на глазах и смахивает его. — Сань Лан, ты сделал это. Ты единственный, кто когда-либо делал. — Это расстраивает и разочаровывает меня, — говорит Хуа Чэн. Он переворачивается на спину. Се Лянь тянется и накрывает его руку собственной. Он нежно сжимает ее, пока Хуа Чэн по-прежнему лежит рядом с ним. — Все эти эгоистичные идиоты, которые думают только о себе. Никогда о других. Никогда о тебе. — Но, — отвечает Се Лянь, — у меня для этого есть ты, верно? Кажется, это удивляет Хуа Чэна. Он поворачивает голову так, чтобы встретиться взглядами с Се Лянем, и выражение на его лице предполагает глубокую задумчивость. Утешение. Ободрение. Вот что ему нужно прямо сейчас. — Сань Лан, — говорит Се Лянь. Его рот внезапно пересыхает, но он держится за уверенность, которая тихо растет внутри него, ту, которую он всегда чувствовал только в присутствии Хуа Чэна. — Я свернул бы горы голыми руками для тебя. Хуа Чэн моргает один раз, затем два. Его рот дрожит. Он бережно прижимает ладонь к талии Се Ляня. — И я для тебя, — говорит он. — Ты делаешь меня счастливым. — произносит Се Лянь. — Таким счастливым. Я узнал, что такое счастье, благодаря тебе. Хуа Чэн снова движется, так, чтобы лечь ближе к нему. Он забрасывает ногу на бедро Се Ляня, их руки все еще крепко сцеплены вместе. Вот так они в сантиметрах друг от друга. Нос к носу. Се Лянь не может видеть ничего, кроме лица Хуа Чэна, видения, наполненного бледностью черт. Это похоже на лунный свет — тот, что падает на звездочетов под одеялом. На облака. — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн тогда, — которые ты слышал? Ох. Сны. — Только три из них. — отвечает Се Лянь. — Ты поэтому не спал? Се Лянь отводит взгляд. Он кусает губу. Брови Хуа Чэна морщатся: «Гэгэ». — Как я мог спать? — произносит Се Лянь, оглядываясь на него. — Каждый раз я просыпался и слышал твой голос в голове. — Ох, — вырывается у Хуа Чэна. — Мои сны будили тебя? Мне жаль, тебе следует иметь возможность мирно спать… — Сань Лан, — бранится Се Лянь. — Это не то, что я имел в виду. Рот Хуа Чэна закрывается с клацаньем. — Ты, — Се Лянь останавливается, отыскивает в разуме воспоминания из предыдущей ночи. Он выдыхает, осторожный: «В первом кошмаре ты плакал обо мне». Рука Хуа Чэна сжимается вокруг руки Се Ляня. Он ничего не говорит. Се Лянь продолжает: «Во втором кошмаре мы были на горе Тунлу. В пещере. Я...». На этом Хуа Чэн застывает, его глаза расширяются. Это хорошо видно даже сквозь плотный ночной воздух их комнаты. Се Лянь сглатывает, прежде чем закончить: «Я сказал что-то, что никогда бы тебе не сказал. Никогда. Ни в одной моей жизни». — Ваше Высочество… — Никогда. — перебивает Се Лянь. Он знает, что сильно давит, но он должен сказать Хуа Чэну это. — То, что ты видел той ночью, никогда бы не произошло. Это не могло произойти, Сань Лан. — Я знаю. — говорит Хуа Чэн, но его голос намного тише теперь. — Конечно, я знаю это. — Но?... Хуа Чэн наклоняет голову так, что его подбородок опущен вниз, глаз сужен, пока смотрит куда-то на грудь Се Ляня. Се Лянь видит это и перемещает свободную руку, ту, что находится между их телами, к сердцу. Он хватается за одежды, сгребает ткань в ладонь. Она мягкая. Хуа Чэн не отводит взгляд. — Нет никаких но, — говорит он жестким голосом. — Я не планировал того, что случилось в тот день. Я ожидал, что ничего не выйдет. Се Лянь позволяет руке освободиться, тянется к подбородку Хуа Чэна и обхватывает его пальцами. — То, что я слышал… — говорит он, и Хуа Чэн едва ли вздрагивает, — это то, что ты думал, произошло бы? На этом Хуа Чэн начинает выглядеть взволнованным. Его щеки дуются, как если бы он был смущен чем-то. Этим. Се Лянь выдыхает, чувствуя жжение в уголках глаз. — Если мне так не везет, — спрашивает он мелодичным голосом, — как я смог заполучить тебя? — Ах, — отвечает Хуа Чэн. И слегка поднимает взгляд, так, чтобы они снова оказались лицом друг к другу. — Это просто. — Правда? Хуа Чэн кивает, подушка шевелится вместе с покачиванием его головы: «Моя удача сводит на нет твое невезение, гэгэ» — Ясно, — соглашается Се Лянь. Улыбка в его голосе более чем очевидна. — Видишь? Мой Сань Лан такой удачливый, такой смешной, такой привлекательный для меня. Как я мог когда-либо думать о тебе иначе? Между нами нет места для недопонимания. Никогда не было. — Мысль о том, как я теряю тебя… — внезапно произносит Хуа Чэн. Се Лянь замолкает, ложится и внимательно слушает. — Мысль о том, чтобы потерять тебя снова… — Ты со мной, — говорит Се Лянь немедленно. — Я не хочу покидать тебя никогда больше. Хуа Чэн глазеет на него, губы украшает мерцающая улыбка. Эта улыбка не похожа на обычные. Она не дразнящая, не на грани ухмылки. Она нежная. Она наполнена галлонами и галлонами любви. — В третьем кошмаре, — заговаривает Се Лянь, — ты кричал о ком-то еще. — Я знаю, какой это. — откликается Хуа Чэн. —С ночи после того, как мне снилась гора Тунлу. Помню. Се Лянь кивает, осторожный: «Я… Я не уверен, что знаю, о чем шла речь». Это не совсем правда. У Се Ляня есть проблеск чувства; маленькое семя подозрения, замазанное в глубине разума. Он помнит боль и сырость ясно как день. Он представляет себе острое лезвие и лужу багряной крови. Маску, которая наполовину улыбается и наполовину плачет, видение, которое всплывало в его собственных кошмарах сотни и сотни лет. Видение, которое иногда все еще приходит к нему, в самые темные ночи, когда он в объятиях кого-то, кто бросает вызов всем этим воспоминаниям. Так что Се Лянь понимает Хуа Чэна. Возможно, он единственный, кто может. — Хорошо, — говорит Хуа Чэн. Он поднимает их вложенные друг в друга руки и целует кожу запястья Се Ляня. — Хорошо, что ты не знаешь. — Тогда я не буду спрашивать. — уступает Се Лянь. Он делает еще выдох. — Сань Лан, почему ты не рассказал мне? — Гэгэ не нужно беспокоиться обо всем этом. — произносит Хуа Чэн твердо. — Это нелепо. — В тебе нет ничего нелепого для меня. — Но это нелепо, — утверждает Хуа Чэн. Он смеется, и это звучит невесело. — Это так. — Нет, — возражает Се Лянь, — У меня тоже бывают кошмары, помнишь? Ты думаешь из-за них обо мне хуже? — Я… — Хуа Чэн выглядит противоречиво, с искривленными губами и удрученный. — Гэгэ, конечно, я нет. — Се Лянь распознает слабую вспышку чего-то, что должно быть пониманием, как будто Хуа Чэн постепенно разгадывает смысл слов Се Ляня. Он выглядит маленьким вот так, его тело огибает Се Ляня подобно увядающему цветку. — Тогда что? — уточняет Се Лянь как всегда нежно. — Сань Лан, я люблю тебя, каждую часть тебя. Твое прошлое, твое настоящее, твое будущее. — Он любяще щелкает по носу Хуа Чэна и смотрит, как удивление расцветает на его щеках. — Даже те части, которые ты предпочел бы скрыть. — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн и ничего не добавляет. — Ты будешь рассказывать мне? — спрашивает Се Лянь. — Когда это случится в следующий раз, ты расскажешь? Долгое время Хуа Чэн выглядит так, как будто переживает сложную внутреннюю борьбу. Се Лянь тратит это время на тревожные колебания. Конечно, он уже знает ответ. Это же Хуа Чэн. Хуа Чэн никогда не откажет ни в чем, что Се Лянь просит. И все же Се Лянь хочет знать наверняка. Он хочет быть уверен, что Хуа Чэну это не неприятно. — Да, — соглашается Хуа Чэн. — Если гэгэ хочет, чтобы я говорил ему, я скажу. — И ты хочешь? Хуа Чэн медлит. Увидь кто-то еще, его бы обвинили в нехарактерном поведении. Но это не Хуа Чэн, каким он показывает себя другим людям — это Хуа Чэн, предназначенный только для Се Ляня. Самая настоящая, самая уязвимая его версия. Хуа Чэн не заботится, как выглядит для окружающих — но здесь, Се Лянь знает, это имеет значение. Заложенная в его бинарном коде смелость не имеет себе равных. — Да, — говорит Хуа Чэн, — я хочу. Он звучит так, как будто имеет это в виду. Се Лянь знает, что это так. Он ползет по кровати, пока его голова не окажется на одной линии с грудью Хуа Чэна. Се Лянь пренебрегает удивленным вздохом, который слышит сверху, выпутывает руку из руки Хуа Чэна и обнимает его поперек туловища. Он прижимается ближе, прикладывая ухо к груди своего мужа, и тихо дышит. — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн снова, — что ты делаешь… — Шшш. — произносит Се Лянь. Он не отпускает. Скорее, его хватка становится крепче. — Я не спал три дня, Сань Лан. Помнишь? Хуа Чэн выдыхает смешок, звук путешествует до места, где Се Лянь по-прежнему лежит. — Хорошо. — говорит он, — Спи спокойно, моя любовь. — Спи спокойно, — соглашается Се Лянь, — любовь моя.