Дикая Волчица

Шагая вдоль плаца, и погоняя новых ленивых курсантов, майор Мин, жевал фильтр от почти скуренной сигареты. И злился. "Ни одного толкового человека, откуда они понабрали этих дохлых мух?" - ворчал он про себя. Но вдруг Юнги резко остановился, прищурившись. В дальнем конце плаца, среди размытой линии курсантов, что‑то выбивалось из монотонного строя. — Эй рядовой! — рявкнул он, чеканя шаг в ту сторону. — Что это за поза? Вы в строю или на подиуме? Девушка не дрогнула. Даже не дёрнула плечом. Только глаза — холодные, стальные — скользнули по нему без тени смущения. — Прямая спина, взгляд вперёд, руки по швам, — отчеканила она, не повышая голоса, но так, что слышно было на весь плац. — Всё согласно уставу, майор Мин. Юнги на мгновение потерял дар речи. Не от дерзости — от точности. Каждое слово, каждый жест выверены, как у бойца, который знает цену секунды. — Имя! — бросил он, подходя вплотную. — Рядовая Ли Сонми. Звук её голоса ударил по памяти, как осколок прошлого. Звонкий с лёгкой хрипотцой — такой похожий на голос той, кого нужно забыть... Юнги невольно сжал кулаки, пытаясь удержать рванувшиеся наружу воспоминания. — Вы что‑то хотели добавить, рядовой? — процедил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Рядовая Сонми чуть приподняла бровь. В этом движении было всё: и вызов, и насмешка, и… что‑то ещё. Что‑то, от чего внутри у Юнги всё перевернулось. — Только то, что вы уже пять минут смотрите на мои плечи, майор. Если есть замечания — говорите. Если нет — давайте работать. Вокруг повисла тишина. Курсанты замерли, не решаясь даже дышать громко. Юнги медленно выдохнул, чувствуя, как в висках стучит кровь. — Работать, значит? — он сделал шаг назад, оглядывая её с ног до головы. — Хорошо. Отжимания. Сто раз. Здесь. Сейчас. Сонми даже не поморщилась. Опустилась на плац, вытянула руки, взгляд — всё так же вперёд. — Начнём, майор Мин. Первый десяток она сделала легко, будто это разминка. На двадцатом Юнги заметил, как под форменной рубашкой перекатываются мышцы — не сухие, как у бегуна, а мощные, выточенные годами боя. На пятидесятом её дыхание стало глубже, но ритм не сбился. На семидесятом на висках выступили капли пота, но глаза оставались ледяными. На сотом она поднялась, словно и не было этих ста отжиманий. Ни дрожи в руках, ни тяжёлого дыхания. Только взгляд — всё тот же, непокорный. — Довольны, майор? Юнги сглотнул. Где‑то в глубине души шевельнулось то, что он годами пытался задушить: восхищение. Чистое, беспримесное. Он так же восхищался ею, Мирэ… — Нет, — сказал он, сам не веря, что произносит это. — Вы — худший курсант, которого я видел. Ли Сонми усмехнулась. — А вы — лучший способ проверить, насколько я вынослива. Юнги резко развернулся, чтобы не смотреть на неё. Чтобы не видеть этого вызова, этой силы, этой… жизни. — На сегодня всё. Но завтра в шесть утра — лично проверю вашу выносливость. Он ушёл, не дожидаясь ответа. Но уже за поворотом, когда её фигура скрылась из виду, Юнги прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось так, будто он сам только что отжался сто раз. «Чёрт возьми… Почему она так напоминает мне ее?»

***

Ли Сонми никогда не считала себя робкой. Жизнь давно вытравила из неё неуверенность: уличные бои, где каждый промах мог стоить здоровья, школа выживания, где жалость — роскошь, которой нельзя позволить себе даже на секунду. Она привыкла действовать прямо, говорить жёстко, держать удар — и наносить его. Но с майором Мин Юнги всё шло не так. С первого дня, как она переступила порог этой спецшколы, он притягивал её взгляд. Не красотой — хотя и она была: резкие черты, сдержанная сила в каждом движении, глаза, будто два осколка льда, за которыми прячется что‑то горячее. Не статусом — она никогда не трепетала перед званиями. А тем, как он существовал. Без полутонов. Без лжи. Без попыток казаться мягче, чем есть. Она наблюдала. За тем, как он поправляет курсантам стойку — коротко, без лишних слов. За тем, как молчит, когда остальные кричат. За тем, как его пальцы сжимаются на краю стола, когда кто‑то проявляет слабость. И чем дольше она смотрела, тем сильнее внутри разгоралось странное, непривычное чувство — не просто восхищение, а желание. Желание доказать, что она — не «дохлая муха» из его презрительного списка. Что она — достойна его взгляда. Его внимания. Его уважения. Его любви? Возможно. Но он не замечал. Или замечал — но не так, как ей хотелось. Его глаза скользили по ней, как по мебели: фиксировали, оценивали, отбрасывали. Ни интереса. Ни тепла. Ни намёка на то, что он видит в ней что‑то большее, чем очередного курсанта, которого нужно выдрессировать. Это разъедало. Сначала Ли Сонми пыталась быть «правильной»: чёткие доклады, безупречная форма, выполнение всех норм с запасом. Но его реакция была одной и той же — кивок, короткое «приемлемо», переход к следующему. Потом пробовала ненавязчиво попадать в его поле зрения: задерживалась у его стола, задавала вопросы чуть дольше, чем требовалось. Он отвечал сухо, без тени заинтересованности. А потом… потом девушка взбесилась. Не в ярости, нет — в холодной, расчётливой злости. Той, что приходит, когда понимаешь: правила, по которым ты играешь, не работают. Когда осознаёшь, что вежливость, послушание и старательность — не те ключи, которые откроют эту дверь. И тогда она решила: если он не видит меня — я заставлю его заметить. Грубость стала её оружием. Нарочитая дерзость в ответах. Вызов в глазах. Намеренное нарушение мелких формальностей — не чтобы саботировать, а чтобы провоцировать. Сонми хотела, чтобы он разозлился. Чтобы посмотрел на неё не как на элемент строя, а как на противника. Как на человека, с которым нужно считаться. И когда он наконец остановился перед ней, когда его глаза вспыхнули раздражением, когда он бросил ей это «отжимания, сто раз» — она почувствовала триумф. Он заметил. Пусть через злость. Пусть через противостояние. Но теперь он видел её. И это было началом. С того дня на плацу между рядовой Ли и майором Мином завязалась молчаливая, но напряжённая игра. Каждый раз, когда Юнги появлялся на плацу, Сонми словно магнитом притягивала его взгляд — нарочито резко выполняла команды, бросала дерзкие реплики, провоцировала на замечания. Она знала: его раздражает её непокорность. Но ещё она знала — он замечает её. Однажды после изнурительной тренировки Юнги задержался у табло с результатами. Сонми подошла вплотную — так, что он почувствовал жар её тела сквозь форму. — Вы же знаете, что я лучшая в группе, — сказала она, глядя ему в глаза. — Почему продолжаете меня испытывать? Юнги медленно повернул голову. В его взгляде читалась смесь раздражения и… чего‑то ещё. — Потому что лучшая не должна искать моего внимания, как капризный ребёнок. Сонми шагнула ближе. — А если мне нужно ваше внимание? Тишина повисла между ними, плотная, как туман. Юнги сжал кулаки, будто боролся с собой. А потом — резко притянул девушку к себе и поцеловал. Грубо, почти жестоко, будто хотел наказать за дерзость. Сонми ответила с той же яростью — впилась пальцами в его плечи, прикусила нижнюю губу. Это не был нежный поцелуй влюблённых. Это был бой. Когда они разомкнули губы, оба тяжело дышали. — Это ничего не значит, — выдохнул Юнги, отступая. — Конечно, — усмехнулась Ли. — Как и всё остальное. Но в её глазах горел огонь победы. Он сломался.

***

После того поцелуя правила игры изменились. Теперь Юнги сам искал её взглядом. Иногда задерживал на ней взгляд дольше положенного. Иногда «случайно» касался рукой, когда объяснял приём. Сонми больше не провоцировала открыто — теперь она играла в другую игру. Делала вид, что не замечает его взглядов, но каждый раз, когда он проходил мимо, чуть выпрямляла спину, чуть задерживала дыхание. Однажды, после ночного дежурства, она застала его в пустом зале для тренировок. Юнги отрабатывал удары, сосредоточенный, взмокший. Девушка молча подошла и встала напротив. — Парный спарринг? — спросила она, надевая перчатки. Юнги окинул её взглядом, в котором смешались сомнение и желание. — Ты уверена? — А вы боитесь? Он усмехнулся — впервые по‑настоящему, без тени раздражения. Их бой был похож на танец: резкие движения, перехваты, обманные манёвры. В какой‑то момент Юнги прижал её к стене, удерживая за запястья. Оба задыхались от напряжения — не только физического. — Ты играешь с огнём, — прошептал он. — А вы боитесь обжечься? — повторила девушка, глядя прямо в глаза. На этот раз поцелуй был другим — медленнее, глубже, будто они оба наконец сдались. Юнги провёл рукой по её спине, притягивая ближе, а Сонми, с легким стоном, скинув с рук перчатки, зарылась пальцами в его волосы, будто боясь, что он исчезнет. Спустя недели осторожных сближений Юнги впервые пригласил её к себе. Не в казарму, не на плац — в свою квартиру, куда никто из курсантов не имел права заходить. Они сидели на диване, пили чай, и это было странно — настолько обыденно после всех их баталий. — Зачем ты это делала? — вдруг спросил Юнги, глядя в чашку. — Провоцировала меня. Сонми пожала плечами. — Потому что ты не видел меня. А я хотела, чтобы ты видел. Юнги поднял глаза. В них больше не было льда. — Я видел. С самого начала. Просто боялся признать, что ты… важнее, чем должна быть. Боялся, что снова потеряю то, что нужно беречь… Девушка улыбнулась -по‑настоящему, без вызова. — И что теперь? Юнги взял её руку, переплёл пальцы. — Теперь я не буду бояться. Она прижалась к его плечу, чувствуя, как внутри разливается тепло — не ярость, не вызов, а что‑то новое, тихое, настоящее. Игра закончилась. Началась жизнь.