Разреши пригласить тебя на Альфа Центавру?

      Азраил выглядит как луч света в этой серой унылой квартире, он совершенно не вписывается в обшарпанный интерьер так называемой гостинной. Диван услужливо скрепит под ним издавая звуки бедности. Он же, не придавая английских манер пытается не смущаться, что получается даже мило, когда руки его выдают нервозное постукивание пальцами по столу. В ожидании друга, парень не знает куда деть колени, что неудобно упираются под этот же низкий стол и шарит по комнате глазами в поисках куда бы пересесть по удобней, но тело его приросло к пыльному дивану и пошевелиться не в силах.        Он выглядит, как девушка из высшего общества, что по глупости случайно кинула мэтч парню с красивым описанием в анкете. А теперь не сбежать, по крайней мере в ближайший час. Ведь для родителей они в кино. И этот двуликий чертила с цитатой Оруэлла в тиндерском описании показался им совершенно нормальным. А теперь они уединились в лондонских трущобах, от которых высшая знать всегда воротила нос. И что самое странное, подобная ситуация вызывает в душе смешанные чувства интереса, страха и некой влюблённости во всё сокровенное, что происходит и будет происходить в этой малюсенькой квартирке весь вечер.       И в голове складывается пазл. За все это время неимоверно вечное ему казалось, что дружба их давольно близкая, но как оказалось, он не знал и десяти процентов сущности этого рыжего паренька. «В моём аду тебе не понравится» — сказал он как то раз, когда Азраил пытался напросится к нему на один из дней рождений. Конечно Энтони говорил, что они живут с матерью не богато, но, как стало понятно, вкладывал в это слово совершенно иной смысл.       Их взаимоотношения вообще были штукой странной. С каким бы очарованием Азраил не хлопал длинными белёсыми ресницами, Энтони всегда держал его на расстоянии вытянутой руки. Казалось, его сердце — айсберг, что с каждым годом всё больше каменеет. И Азраил больше напрягался от его хорошего настроения, ведь явление это было редким и внезапным. А сегодняшний день оказался одним из таких. Сегодня всё как то по иному. Ад подговорил небеса сотворить шалость и Лондон потонул в разыгравшемся ливне, как только они сели на лавочку в ближайшем парке.       Худощавая фигура рыжим затылком озарила тёмную комнату и гром раскатисто дал о себе знать за окном. Энтони рухнул в кресло напротив, обнажил глаза от тёмных очков и закрутил меж пальцев крошечный огонёк, что единственный по-настоящему озарил всю комнату. — Слушай, — он так по хитрому сощурился и разговаривая будто с огнём, продолжил, — разреши тебя соблазнить ещё на одну шалость? — после этих слов, перевел взгляд на Азраила, что кажется уже пустил корни на этом диване. Пригвоздил его взглядом еще больше, не давая и вздоха для возражения. Белый ангелок похлопал ресничками, округляя глаза в удивлении и вопросе. — Смотря на какую шалость, Энтони. Тот, перегнулся через стол, посмотрел на него своими плутовскими глазами и шёпотом промурчал: — Тебе понравится, мой дорогой.       Всё идёт так хорошо, всё идёт так по зловещему плану Кроули, что у того волосы на руках дают о себе знать в судорожных мурашках предвкушения. Скорее, планом было уговорить сыночка священника нарушить правила. Любые. Главное заставить хорошего мальчика быть нормальным. Снять маску, сладостно приторную, и быть собой.       Кроули задержался на чердаке на пару минут и пришёл, вертя в руках пару стеклянных разноцветных посудин, а подмышкой держа черно-белую пластинку Мэссив Аттак. Что-то в этом ритуале должно быть немзменным. Проигрыватель жалобно заскрипел и этого хватило, что бы начать путь в пустое небытии, под бушующий шторм за окном и раскаты грома.       Закрывая глаза, ничто не мешало ему представить самый волнующий вечер. Тот, о котором он мечтал еще с первый их встречи перед злополучным фонтаном. Мечтал и представлял каждый раз перед сном, даже не думая, что увидит когда-нибудь Азраила вот так прямо перед своими глазами.

You... are my angel…

Come from way above…

      Забрался на диван по хозяйски и две посудины оказались на столе перед ними. Одну посудину он называл «чашей правды» или «кувшином мудрости», впрочем, как ни назови, а пузатое стекло имеет форму бонга. — Разреши пригласить тебя на Альфа Центавру? — сказал он, пока заправлял мудрость в кувшин. Происходит очная ставка между «тобой» и твоими истинными желаниями, так что не нужно заниматься самообманом. Азирафель кажется отпрянул от сна и вздрогнул от сказанных слов, отгораживаясь обеими ладонями, параллельно убегая, как от огня — нет, нет, ты что, серьезно? И такая его девичья нежность лишь вызвала улыбку рыжего беса — ну дава-а-а-ай, — как будто и не происходит то ничего. — Ты серьезно? Не буду я…       За проведённый час в этой квартире Азраила заставило отлипнуть от этого дивана лишь пара грамм перед носом. И как мало же надо, что бы оживиться. Тут он вскочил как ошпаренный. — Да, камон! — рыжие брови сошлись на переносице а губы кривились в некой обиде, — что случиться то, если ты раз в жизни расслабишься хотя бы на час? — и бес прав. Ангел совершенно не умеет расслабляться.       Он не мог расслабляться, потому что жил в ежовых рукавицах религиозных родителей, что внушили ему, что есть хорошо, что есть плохо, что ему нужно, а что не нужно. Они буквально внушили ему личность. Запихали ногами это лживое Я и заставили верить. И верить в то, что одна ошибка влечет за собой адские муки. — Сядь, — сказал Энтони и тот сел. — Возьми и расслабься. — выдал всё с той же интонацией, но не подействовало. — Я не буду.       И он был непоколебим. Столько бы уверенности не помешало, когда он врёт отцу. «С Энтони? Нет, папа, мы не общаемся…Да я знаю, что от него лучше держаться подальше.» Так и держись. Не строй глазки на переменах, не подходи с лисьей улыбкой и не прикрывайся нелепыми просьбами лишь бы провести свободное время, не касайся как бы невзначай, не смейся над шутками и не соглашайся на подобные авантюры. Слушайся папочку и держись подальше, Азраил. — Почему ты всего боишься? — «Хорошо, раз тебе так нравится» подумал Кроули и положил ладонь на его колено, а тот кажется забыл как дышать. Прокашлялся и чуть ли не воскликнул — я не боюсь! — лгун. — Никто не узнает, никого кроме нас — сказал Кроули выделяя это «нас» — здесь нет. Расслабься, Фэлл, я же никому не расскажу. — Не в этом дело! — не в этом, Азраил. Дело в том что ты совершенно не даёшь себе право быть собой. — В этом! Господи, Азраил, нельзя же постоянно бояться своего отца — «на самом деле ты боишься себя» хотел сказать но промолчал. — Нельзя же постоянно жить по заповедям божьим без продыху! Ты парень из золотой молодёжи, тебе все двери открыты, а ты заперся в обнимку с библией!       Он злился на вселенскую несправедливость, что агрессивно и необоснованно выливается из его рта такой колкой правдой. Он злился, сам на себя, на испуганного жизнью этого хрупкого ангелочка. На всех и вся.       Хотелось встряхнуть белые кудряшки, обнять и сказать «Ты не виноват, что твой отец зашоренный пастор. Ты не обязан быть его образом не сбывшихся мечтаний» и что б тот заплакал навзрыд, прям в аккомпанемент ливню и грозам. — Ты не обязан идти по его стопам! — и кажется эту огненную фуру в глазах Энтони не остановить. Он схватил его за плечи и произнес на рваном выдохе — будь собой. Ты не твой отец.       И всплыли на горизонте молнии, и отзеркалили в глазах мальчика, чьи глаза наполнились озарением, и с каждым грохотом он сдерживал подступающую к горлу тоску. «Я не обязан, но я не могу по-другому». Ногти впились в ладонь до боли и обида рвалась наружу. Энтони не успел и звука издать как к нему подлетели со скоростью света и впились обеими руками, боясь отпустить. Осталось лишь запустить ладонь в кудрявый белый затылок. — Что ты хочешь от меня? — Азраил прошептал себе под нос. Так стараясь не спугнуть момент и не выпустить поток слёз. — Пригласить тебя на Альфа Центавру, Ази. — и он так редко называл его сокращенное имя, ласковое, абсолютно детское, но безумно искреннее. — Мы можем быть здесь и сейчас вдвоём. Мы и больше никого во вселенной, понимаешь? Только если ты позволишь мне быть с тобой сейчас. А самому себе быть собой.       Реальность происходящего совершенно потеряна, ещё с момента включения заедающей пластинки. Энтони говорил, совершенно потерявшись в пространстве.       Азраил отпрянул, кажется с полным опустошением. И во взгляде его чистейше ангельская невинность наполненная стеклянными слезами, что так хрупка, которую Кроули готов носить на руках. А на щеке его та нежность, что этот ангел всегда ждал. И рука прикасающаяся к нему, такая нежная, что кажется кожа под ней запылала. — Хочу, что бы ты мне доверился.

***

      Кроули наблюдал за каждым его движением, и как тот закашлялся в первый раз и как в ангельском взгляде появилась впервые доля человечности. И как кислый травяной дым заполнял комнату обволакивая тело. Как из прикованного к дивану скромного мальчика вырывалась истинная личность. Как на ангельском лице появилась первая, за все время их вечного знакомства, улыбка. Реальная, та что во все зубы и сопровождающаяся дурным смехом. Азраил смеялся искренне задорно и Энтони поддерживал его лёжа на скрипучим диване на коленях тех, что снились ему в самых сладостных снах.       Он правда жаждал этого момента и дурманящего мозг счастья. Что бы рыжие его пряди перебирались меж чужих пальцев. Что бы их взгляд глаза в глаза не тормозили его солнечные очки. И что бы Фэлл наконец показал своё истинное лицо. Он позвал танцевать его под Мэссив Аттак играющих по второму кругу, и они вторили заевшей пластинке:

You.. are my angel... Come from way above...

Love you, love you, love you, love you,

Love you, love you, love you, love you…

      Вечер пах озоном через распахнутое окно, ванилью от белоснежных волос и чем-то из линейки Тома Форда от рубашки Азраила. Рубашка распахнутая на пару пуговиц к середине вечера моталась на оголенный ключицах. А они танцевали и подпевали, вперемешку говоря о бытие, заваливаясь на диван. Ваниль и Форда Энтони запомнит на веки вечные, ибо это приняло у него в голове крепкую ассоциацию к счастью. Когда рук касаются чужие руки, когда в лицо бьет кисловатый запах от новой затяжки, когда Он настолько близко, что приходится самому задерживать дыхание.       Взгляд затуманен любовью в полном смысле этого слова. Искренней и без преград. — Я хочу поцеловать тебя,— и пальцы цепляют острый подбородок. Момент застывает, — Знаешь, что на твоей этой Альфа Центавре мы возможно уже тысячу раз целовались.       И в этот дождливый сентябрьский вечер возникло между ними что-то совершенно новое. Поцелуй, сладкий, как клиновый сироп, что подают с блинчиками на завтрак. Впиваясь губами в эту неимоверную сладость, чувство эйфории накрывало до судорог, разливаясь всему телу. Заставляя любить, чувствовать и ловить вечер за хвост.       Завтра возможно им будет стыдно. Настолько, что Фэлл спалит их своим стыдливым румянцем перед Гавриилом с потрохами. Они не смогут скрыть свои усталые от недосыпа глаза и придется нелепо оправдываться в кабинете директора. В конце концов придет Мистер Фэлл старший и Кроули придется придумывать самую что ни на есть тупую отмазку для оправдания, почему Азраил не пришел ночевать. Почему от его дорогущего пальто воняет за три версты травой, сигаретами и совершенно не парфюмом из линейки Форда.       Но сейчас они во вселенной, что придумали сами. Вдали от всего мира наедине с собой. И только их собственная Альфа Центавра имеет смысл.