Разреши пригласить тебя на Альфа Центавру?

Спустя пару лет или пару веков, но выпускной класс давал о себе знать.       Скука смертная — синоним, что его гуманитарно-гениальный ум мог наскрести по поводу всего происходящего вокруг. Сплошная лютая показуха, от которой хочется сбежать при первой же возможности, но двери закрыты и находятся под стражей злых гаргулий-учителей. Сплошной ад, в прочем, в его вселенной без изменений.        Главная демонесса сие пылающего ада всей буржуазной вакханалии на сцене. И надо ей это? По глазам же видно, что нет, но выслуживается перед этим напыщенным завучем. Привела, посадила на цепь всех и себя в том числе. Такая же заложница обстоятельств. Кроули хмыкнул под нос собственным мыслям, смотря на усталое, как вечная жизнь лицо преподавательницы. «Что ж вы все какие безвольные?» Хотелось подойти к ней и спросить это в лицо.       Скука смертная в честь то ли похорон, то ли коронации кого из высшей знати, он так и не понял. А понимать то не хотел, и смысла по сути не было. Гимназистам только дай случай восславить кого, так на лица нацепят неимоверное счастье. Будь то Иисус или Елизавета Вторая. Им принципе всё равно, что пасха, что ханука, что похороны, они натянут улыбки и стадом пойдут в актовый зал дружно хлопать в ладоши во славу чего угодно, лишь бы дали перекур между уроков. К слову, уроки те, которые, они в тягость своего короткого ума освоить не могут. Хлопать в ладоши всё-таки проще.       Энтони же сидел с неимоверным тремором в коленях, что кажется сейчас впечатаются в кресло впереди стоящее. Нога на ноге, за что он пару раз получал подзатыльник от Азраила, конечно чисто формальный, и вот опять: — Да не дёргайся ты, — выдал он с последующим резким хлопком по его коленке, будто обжегся.

***

И Кроули поистине устал, выдав: — Слушай, давай по честному, — Энтони склонился за рядом кресел в три погибели, лишь бы кто его горбатую спину не увидел, — ни тебе ни мне эта нудятина не нужна, так? — Почему же? — пожал Азраил плечами, засовывая в рот очередной мятный леденец,— послушать можно. При том, «давай по честному» — склонился тот так же, иронично передразнивая, — на уроки нас никто не гонит, так что сиди и слушай. — он всё пытался вдолбить в рыжую башку хоть каплю здравого смысла, что бессмысленно тщетно. Это «давай по честному» кажется стало камнем их преткновения, и Кроули ещё с большей язвой на языке выдал данную фразу, продолжив, — ни тебе ни мне не интересно, признай же, — и был прав. — Ты… Кроули… нет и не пытайся, — опять эта неловкость и тысяча сомнений в голосе, когда становится понятно, что он на верном пути. — Нет, нет, ничего серьезного! — рыжий бес произнёс громким шёпотом, — но признай же, что тебе не интересно слушать про эту политику, день рождение Королевы и всё такое. — Там не про Королеву! Ты слушаешь вообще!?       Да какая к черту разница, Азраил!? Просто признай, что ты сейчас готов от скуки вешаться и с удовольствием бы сбежал куда-нибудь лишь в компании со мной! Ты и я — ничего больше! Ни нудящего завуча, ни хихикающих с какой-то тупой хуйни одноклассников рядом. Они блять ни стоят ни единой секунды нашего прекраснейшего с тобой общества. Они слишком ограниченные в уме и зажравшиеся системой ублюки для нашей компании. Признай, чёрт тебя дери, что хочешь провести весь остаток дня лишь со мной, пока солнце не зайдёт за горизонт. А как зайдет, так мы будем лежать на полу и витать где-то в другой вселенной лишь в окружении друг друга и свободы. Почему ты не даёшь себе возможность быть тем, кем ты являешься на самом деле? Хоть раз будь собой! — Да хоть про второе пришествие! — зашипел Кроули на фоне всего продуманного в голове, — хоть раз за наше вечное знакомство, Азраил, прошу, дай мне тебя соблазнить на что-то реально интересное, — парень уже уцепился в кипельно белый воротничок и тащил на себя, что есть сил и отчаяния . — Боже, ладно ладно, угомонись! И что ты предлагаешь? — и эта неженка, кажется, испугался такой грубости. Но потом чертовски задумчиво улыбнулся, уводя лисий взгляд в пол. — Согласись сначала, — не унимался рыжий искуситель белых воротничков. — Я согласен. Ладно. Успокойся только ради Христа,— хитрая лиса, ей богу! — Согласен? — Согласен. — Со всем-всем, что я предложу!? — Эй!        Он два раза согласился, Кроули этого достаточно для очередной шалости. — Ладно пошли.

***

      Зачем засорять мозги, бесполезно убивать время, просиживая штаны на душных концертах, от которых тянет лишь блевать, Кроули никогда не понимал. Почему всем так необходимо кивать и хлопать в ладоши, делать усердно вид, изображая на лице задумчивый интерес, пока учителя на сцене нахваливают королевство. Всё это такое лицемерие! Лучше б уж сказали правду «Вы послушное стадо баранов, так что стойте в стойле смирно и расслабьте мозги»       Уроки это другой разговор. Как ни странно, многие учителя по настоящему верят в то, что говорят, но все эти мероприятия под названием «безудержная клоунада», то что не имеет ни малейшего, даже призрачного смысла. Смысл лишь в том, что бы сбежать, пока тебя не размозжил асфальтоукладчик по промывки мозгов.       Так что можно сказать, Кроули сегодня спас их от неминуемого системного отупления. И за это бы ему спасибо сказать, но Азраил лишь бубнит недовольно плетясь где то сзади. — Знаешь как нам завтра влетит? — он все никак не мог смириться со своим новым амплуа ужаснейшего школьного хулигана. Энтони лишь хмыкнул со смеха. — О да, знаю! Но в этом же и суть, — сказал парень пока вкручивал ручку в оконную раму.       Эти идиоты, подумали, если со всех окон во всех школьных туалетах снять ручки, никто не сбежит из этой тюрьмы. Тогда следующий раз ручек не должно быть ни в одном кабинете. И вообще, почему на окнах всё ещё нет решёток и забор не в колючей проволоке под сигнализацией? Ваш срок от одиннадцати до тринадцати лет строгого режима с каждодневными исправительными работами по промывке мозгов. Лишь самый стойкий выйдет отсюда личностью. Так что, мистер Фэлл, скажите спасибо, мы идем спасать ваши остатки личности. — Но я не хочу! — Азраил решил возразить лишь в тот момент, когда его носы налаченных ботинок болтались в воздухе, пока он сидел на открытом к свободе окне. — Не выпендривайся! Тут даже не первый этаж.       Какой наивный. Кроули всегда казалось, что его друг слишком нежный и приторно правильный. Любитель заниматься самообманом. Энтони шагал вальяжной походкой к воротам, пока с того же окна не послышался громкий шлепок об асфальт. Он обернулся. Азирафель расплылся нелепой лужицей по земле. Кривился то ли от боли, то ли от неприязни к самому себе, но это вызвало у Кроули смех, хотя Фэллу не до смеха явно.       Внутри парень чертовски ликовал. Наконец-то удалось совершить реально дельную шалость — вывести кого-то из зоны комфорта. Шалость во спасение, хоть этот кто-то с этим совершенно не согласен.

***

      Ботинки цокают в такт друг другу по лондонской брусчатке. Они молча преодолевают совестливые позывы вернуться. Хотя совесть имеется лишь у одного из них. И в совестливых порывах он мечется из последних сил от прилежного ученика до того, кем является на самом деле —- подростка золотой молодёжи. Совершенно не пользующегося своими привилегиями, что скверно.       Кроули это всегда бесило. Чувак, тебе родители дают такую свободу, такие связи и такие деньги в придачу, а ты совершенно этим не пользуешься, строя из себя мальчика-паиньку. Хоть и от этого мальчика Энтони приходил в дичайший восторг. От белых кудряшек до чистейше задранных кутикул. От запаха сладостного мускуса, до той единственно выкуренной им ванильной сигареты.       Бесило Кроули то, что Азирафель, имея буквально придел его мечтаний и блестящие мозги к слову, выдавал на лицо совершенно «золотого» во всех смыслах отличника. Эти его ботинки Мартинсов шоколадного оттенка, пальто Бёрбери чуть светлее и форма, что сшита на заказ размером на пару лет вперёд. Кажется, помести его в пластиковую коробку и ничуть не изменится.       Так хотелось растормошить эту сладкую нормальность, что аж за плечи встряхивай. И что самое интересное, в этом мускусном мальчике Энтони заметил, ещё без малого лет так шестьсот назад, по меркам полной вселенной конечно - Азирафель Фэлл лжец и обманщик! Лжёт сам себе в лицо, стоя у зеркала каждое утро в своём кукольном домике, перед кукольным дубовым гардеробом. — И как тебе сбегать со школы? — Энтони сказал, доставая из кармана так и манящие ещё с утра Мальборо. Тот отряхнулся, как от оцепенения, — нам завтра влетит, Энтони, — и он так неистово трясётся за это. — Да брось ты! — хмурился рыжий парень в ответ, по будничному восклицая. Так посмотришь на них и не скажешь, что лучшие друзья, но чем чёрт не шутит? А Кроули умел шутить: — Ну позвонит Вельзи твоему отцу и что? Тебе что исповедоваться перед ним впервой? И было бы за что! — тогда выдержал драматично думающую паузу и ляпнул поспешно, — а хочешь я тоже перед ним исповедуюсь? Приду к нему, запрусь в исповедальне и скажу, — он так по-мальчищески смешно игрался с тем, что скажет, перебирая за секунду все возможные язвительные мыслишки, и всё-таки выдал, параллельно выдыхая дым ванили прямо Азирафаэлю в нос, — «святой Отец, я согрешил! Я истинно согрешил и соблазнил Вашего сына! Но чёрт возьми! Я не мог устоять!» И рыжий чёрт запрыгал от собственного тщеславия, как по раскольной сковородке, а Азирафель кажется, проглотил собственный язык и глаза его чуть не выпрыгнули из орбит. Энтони это нравилось. Нравилось шутить по-чёрному и быть язвой. Не стесняться в выражениях, вызывая на щеках друга алый румянец от стыда. Грёбанный сын священника! Кудрявый, белоснежно - нежный агнец, что б его!       Почему за эту вечность он всё никак не мог привыкнуть к этой желчи, что Кроули выдавал каждый раз? Да, господи, мистер Фэлл младший, не строй из себя ангела. Тебе просто нравится каждая шутка.