Белый шоколад

— Зачем связал меня? Боишься? Из них двоих бояться тут должен Фута. Он ничего не видел под повязкой, не мог пошевелиться из-за верёвок, что натирали запястья при любом движении. Даже если он закричит, — наверняка этот ублюдок просто задушит его или сунет кляп в рот. Он наблюдал, как жертва брыкалась на постели. Тайный воздыхатель, что ещё с первого курса никак не мог оставить Футу в покое: узнал его адрес, отправлял конверты с любовными письмами, где говорил о мелочах, которые по-хорошему не должен был знать. Фута не интересовался, кто всё-таки следил за ним и пробрался до самых доньев его жизни, — просто думал: «Блин, круто, мне шоколад дарят каждый день». А мысли этого психбольного он читал единожды и затем складировал, чтоб использовать письма как бумагу для заметок, не отвечал, — только в самом начале что-то из интереса чиркнул и забил. «Да у тебя появился поклонник», — шутил Румери, видя очередное письмо незнакомца; Фута часто отправлял смешные вырезки из них в общий чат и спрашивал, не знает ли кто случаем этого полоумного. Ребята быстро расхватали на мемы и посты в Твиттере забавные цитаты. Местная звезда без имени. Но в последний месяц почерк парня, — а Фута знал, что это парень, ибо девушка вряд ли бы называла себя 僕Boku, — становился неразборчивым и небрежным. А содержание записок всё ужаснее и отвратительнее; теперь сладости в милой обёртке и конфеты в виде сердечек сопровождались угрозами расправой, насилием разного толка, в том числе издевательствами над трупом. А всё из-за тотального игнора писем. Кто же знал, что спустя полтора года этот помешанный нападёт на Футу из-за угла и запрёт дома. Парень долго не отвечал на его попытки казаться не таким жалким, лёг позади, отчего старая кровать заскрипела и прогнулась под весом.  — Продолжай. Впервые подал голос, — мягкий, бархатный, совсем не подходящий маньяку, но располагающий к похитителю; услышав его в спокойной обстановке, Фута бы даже повёлся. Парень раздел Футу, когда тот ещё валялся в отключке, и оставил в одной футболке. Своей. Довольно длинной, прикрывающей почти всё естество, — потому Фута уже воображал себе долговязого, возможно, крупного мужчину. Хотя для мужчины он звучал слишком молодо и в «переписке» использовал современный сленг. — Кто ты? — Имеет значение? — Провёл губами по затылку, обжигая морозным дыханием, и не дал Футе отстраниться, — схватил за шею, и будь его воля, тут же бы её свернул, как обещал в одной из записок. — Можешь придумать любое имя. Очевидно же, что его похитили не для светской беседы. Фута оказался наедине с настоящим чудовищем, что мог исполнить все пытки и издевательства, какие описывал в посланиях, вплоть до надругательств над бездыханным телом. И, ожидаемо, он вожделел взять Футу самым мерзким и грязным способом, унизить его и сломать, и его не остановят никакие крики и мольбы. Наоборот, лишь подкрепят желание избить до кровавых соплей, потому что его, очевидно, возбуждало насилие. Иначе бы он не говорил о трупах с таким восторгом, царапая на бумаге свои влажные мечты и теряя всякую человечность с каждым словом. Возможно, лучшим решением будет молчание и спокойствие, как бы ни хотелось закричать из всех сил и позвать на помощь. Так он лишь разозлит похитителя и не факт, что привлечёт внимание или доживёт до приезда полиции. — Ты же меня не отпустишь? — Нервно усмехнулся от холодных прикосновений, что медленно опускались до паха. — Я всё равно никому не расскажу. И на что он надеялся? Похоже, парень не особо хотел говорить; дышал в шею и оставлял засосы, пока пытался возбудить Футу через ткань одежды. Обернул в футболку стояк и надрачивал, обжигая кожу хлопком и сдавливая вены. Фута всё время ощущал себя помотанным и побитым; неизвестно, сколько провалялся без сознания, возможно, похититель успел его отходить кулаками или битой. И в то же время не забыл отвести в душ, чего, конечно, Фута не помнил, но одежда на нём была чистая, пахнущая лавандовым порошком. Да, наверняка, парень успел его облапать, унизить или изнасиловать. Хоть он и чувствовал только жар внизу и усталость во всём теле, — пока он «спал», с ним могли сотворить много отвратительных вещей. Фута уже чувствовал липнущую виновность, что никак не желала отпускать, и стыд — за то, что он не сразу обратился в полицию. Должен был бежать туда со всех ног и просить о помощи, но мозгов хватило лишь на локальные шутки с друзьями. Как будто сталкинг — это смешно. Как будто сталкинг — это вообще то, над чем можно смеяться. Фута отказывался представлять, что с ним сделали раньше, и что сделают потом; с трудом шевелился из-за верёвок и извивался, стараясь не касаться чужого тела. Но парень лишь обратно прижимал к себе, как плюшевую игрушку, — слабую, безвольную, доступную в любое время. Он же совершенно не мог ответить, ибо руки связаны, на горле цепкая хватка, малейшая попытка отстраниться и встать закончится смертью. Потому он терпел горячее дыхание и пальцы, что ни капли не возбуждали. Футу перевернули на спину, притянули за бёдра; он отчётливо чувствовал чужой стояк через штаны, отчего всё нутро сжалось, и он на миг охнул из-за стрельнувшей поясницы. — Микото. Запомни. До этого он ни разу не представлялся, ни в переписке, ни в разговоре. Фута притворился, что рад «знакомству», неловко улыбнувшись сквозь боль в запястьях. — Хорошо... — «Нихуя, блять, не хорошо». Фута легко отделается, если его просто трахнут, — но зная фантазию этого психа... Тот вряд ли остановится на изнасиловании. Никогда бы не подумал, что настолько опустит планку и смирится с унижением и насилием. У него было достаточно времени заявить о своих правах, однако он этого не сделал, когда была возможность; когда проходил месяц за месяцем, в столе скапливались романтические послания от неизвестного, — теперь уже Микото, — а друзья подкалывали, мол, когда пойдёт на свидание, он молчал. Вот оно и свидание. Только почему он находился в прохладной квартире, нагой, связанный и, возможно, побитый под каким-то стрёмным маньяком, что трогал его без разрешения. Гладил живот под футболкой и странно дышал, будто уже изводился слюной, как голодный зверь; было бы хорошо, если бы всё остановилось на этом. Однако Микото так долго преследовал и гнался за глупой, розовой мечтой, даже снял квартиру поближе, — говорил в одной из записок, — что вряд ли отпустит Футу. Живым. Это позор для него. Впрочем, даже если над ним сжалятся... Что он будет делать? Отец в нём разочаруется, как в единственном сыне, которого пытался воспитывать по-мужски; друзья отстранятся, потому что для них Фута «педик», хоть это и было против его воли. Ему стыдно обращаться в полицию, да и, наверное, это бесполезно, — он же совсем ничего не знал про похитителя, кроме примерного адреса, и то он мог легко съехать. Странно, ещё ничего не случилось, а он успел всхлипнуть из-за навязчивых мыслей. Микото «успокоил» его звучным шлепком по бедру, что заставил тут же заткнуться. — Я давно тебе нравлюсь, верно? Молчал. Но копошился, видимо, в тумбе, — громко хлопнула дверца рядом с ухом, отчего Фута отвернулся и сглотнул слюну. Мог лишь догадываться, что с ним сейчас сделают: начнут пытать, бить, насиловать? Или Микото откладывал самое тяжёлое на потом? — Ты ведь не хочешь, чтоб мне было больно...? Он знал ответ. Но загробная тишина пугала больше, чем голос похитителя, — пусть лучше что-нибудь расскажет, оскорбит, чем будет молчать и мучить Футу неизвестностью. — Хочу. — Микото погладил по бедру, на месте «ушиба». Фута не желал представлять, как тот выглядел, не желал думать, что его первый секс пройдёт с каким-то моральным и физическим уродом. Он точно смотрел на щуплого парня под собой, как на мясо — отборное, сочное мясо с дыркой, — и мечтал разделать на мелкие куски и обезобразить до неузнаваемости. — Я трахну тебя в свежие раны и заставлю пить свою же кровь с моей спермой. Фута сдержал ком в горле, больше похожий на рвотный позыв. Микото выговорил это бездушно, отстранённо, как обычное «привет»; и сомневаться в том, что он мог так поступить, не стоило. В нём лучше вообще не сомневаться и лишний раз его не злить, потому Фута натянул притворную улыбку. О, чёрт, зря. — Тебе этого хочется? — Провёл пальцами по щеке, удивился, что Фута не сказал ничего против. В любом бы случае не возразил, как бы ни хотелось: он связан, беспомощен, вдавлен в постель. Фута через силу кивнул и возненавидел себя только больше. — Придётся подождать. Он никому ничего плохого не сделал, так почему судьба его наказывает? Всего лишь не замечал, что какой-то придурок ходил за ним хвостом, и не отвечал на ухаживания, потому что не был заинтересован в таких отношениях. Даже если бы Фута повёлся на сладкие речи, поверил в честность и добросовестность Микото, рано или поздно он бы докопался до его гнилой сущности и оказался бы в такой же обстановке: раздетый, замученный, оскорблённый. Микото ввёл в него влажные пальцы, — три, затем четыре, — игрался со входом и хрипло посмеивался, отмечая долгих полтора года преследования жертвы, — наконец он добился своего. Так долго терпел и втихую, — впрочем, в открытую, — дрочил на юного студента, и в итоге решился вырубить его битой в подворотне, принести домой и невесть что сделать, пока тот лежал в отключке. У Футы до сих пор болел висок, а ведь ещё повезло, что не умер на месте. Такая ли это, правда, причина радоваться теперь... «Всё-таки изнасилует», — твёрдо заключил в мыслях, будто ничего удивительного в этом не было. Будто каждый день приходилось переживать одно и то же. Но Фута всё же дрожал от страха, пальцами ног сминал постель, не зная, как успокоиться. Блять. Этот мудак... Фута не готов к такому опыту. Хоть с согласием, хоть без него. И никакой сладкий голос не усмирил бы его. Микото, похоже, заметил испуг; вжал Футу в постель и свободной рукой дотянулся до стопы, потёр между пальцев, разгоняя кровь, заставляя Футу сильнее смутиться и потерять какую-либо связь с действительностью. Вправду ничего не понимал: то Микото шипел и поливал грязью, то поддавался остаткам «заботы» и мягко обращался с побитым телом. «Нежность» продлилась недолго — он закинул ноги на плечи, очевидно, готовясь перейти к желанному. — Пожалуйста, помягче. — Что такое? Страшно? «Пусть он думает, что мне не противно». Опасно лгать и разыгрывать спектакль на потеху Микото, но Фута уже настолько отчаялся, что просто хотел домой. Живым и целым. — Я девственник. — Не ври, блядская шлюха. У вас там свой круг блядей с друзьями, — сорвался на невнятное рычание. — Я знаю, ты уже переебался с каждым. Фута не врал про девственность, конечно, Микото, наверное, и не думал, что в двадцать лет ещё можно не сбросить листву. И про друзей наглая, тошнотворная ложь. В нём говорила животная ревность: у ребят хорошие отношения, и в эту компанию Микото с его ненавистью к людям бы никогда не вписался. Потому ли наблюдал издалека, боясь, что ему вызовут наряд или дурку? Ему снесло башню от мыслей, что Фута мог встречаться с кем-то помимо него и просто общаться с другими людьми? Но сколько бы он ни называл Футу «шлюхой», что вообще неприменимо к парням, Микото всё ещё желал получить в свои руки его тело. Не душу, но тело. Молодое и чистое, — вряд ли такое же, как у него. Может, вся его «любовь» строилась на скрытой зависти, на желании избавиться от мозолящей глаза белизны; когда-то в игровом центре он мельком заметил Футу и решил, что это его судьба. Его цель. «Не закрывай окна ночью. Из-за штор ничего не видно». — Я был таким милым с тобой. Так тебя обожал. А ты игнорил меня, сука. «Не без причины». — Ты мог просто подойти. Я даже не знаю, как ты выглядишь. — Фута играл с огнём, но молчать и проглатывать оскорбления — это ниже его достоинства. — Не хочешь показаться? Вдруг он протяжно выдохнул, словно уже устал, — занятно, а ведь ещё присунуть не успел. Только тыкался ширинкой в смазанный анус и неровно дышал, предвкушая страдания и слёзы жертвы; в почти полной тишине жужжала лампа и шуршала атласная простынь под коленями Микото, что он всё никак не мог поудобнее поставить. — Не хочу. — Считаешь себя стрёмным? Это бы объяснило, почему он избегал прямой встречи и не выдавал себя. Не хотел быть отвергнутым из-за очевидного недостатка, — например, кривых зубов или страшных глаз. Фута тоже не идеал мужской красоты, но что за монстр сидел над ним, боялся вообразить. — Заткнись. Заткнись, мразь! Он лишь гавкал, не поднимал руку. Не хотел, или желал застать Футу врасплох и избить, когда он будет меньше всего ожидать подвоха, — тут только гадать. Хотя ему ничего не мешало прямо сейчас достать биту и переломать ноги жертве, зарезать ножом или задушить голыми руками; однако Фута по-видимому нужен живым. Вскоре Микото расстегнул молнию, и по коже скользнул крепкий член, по-видимому, давно и болезненно набухший. Фута лишь навлёк на себя немилость, — не стоило просить снять повязку, — и Микото не собирался его щадить. — Значит, я прав? — Поёрзал на постели, упираясь в возбуждённую плоть; не то, чтоб Футе хотелось с ним трахаться. Но пусть он уже побыстрее закончит, раз на то пошло, не станет томить и мучить. — Жалко. Уверен, ты очень красив. — Завали ебало. Я порву тебя в клочья. Фута просто злил Микото безразличием и безучастностью, на любую агрессию выдавая «а, ну, ладно». Потому что тот хотел эмоций. Хотел видеть, как жертва извивается, умоляет отпустить и бьётся в истерике; на деле получил Футу, что изо всех сил сохранял свои первые мысли насчёт похитителя. «Прикольно, мне кто-то дарит конфеты». Но Микото добился всхлипа, когда приставил член и толкнулся, медленно вошёл во всю длину, заставляя Футу под ним заскулить от боли. Невыносимо. Не мог отодвинуться, пошевелить руками, — его втрахивали в жёсткие верёвки, растирали запястья в кровь; Микото угрожал, что переломает пальцы, если Фута не заткнётся, однако у него не получалось молчать, за что бёдра царапали. Не долго у него получалось разыгрывать камень. Внутри всё горело, но охлаждалось свежей смазкой; Фута пустил слезу и намочил повязку, запрокинул голову, ругаясь на самого себя за слабость. Но что он мог сделать? Микото крепко держал его, иногда переставлял руки на талию, довольствовался властью и созерцанием изнурённого, вспотевшего Футы, — и какая разница, приятно тому или нет. Главное, что он наконец исполнил «мечту» спустя полтора года и завладел чужим телом; с трудом входил, вынуждая Футу хватать воздух ртом и рычать в подушку. — Узкий, чёрт. Ничего, привыкнешь. — Микото уткнулся в его колено и прикусил кожу. Там точно останутся следы зубов. — Буду трахать тебя каждый день, пока не сдохнешь от СПИДа. «Какой же пиздец», — Фута давил из себя кривую улыбку, хотя на самом деле уже был готов сдаться и взреветь. Неужели он так злился из-за отказа? Неужели он пришёл в бешенство из-за парня, которого видел единожды, а затем напридумывал в полной сахарной жижи голове счастливые отношения? С самого начала он был безобидным: интересовался, как прошёл день, рассказывал что-то про себя, про то, как ему нравился Фута; как хотелось обнять его и никогда не отпускать, надеть на палец обручальное кольцо с изумрудом, под цвет серо-зелёных глаз, зарыться носом в рыжие волосы. Одни приторные, слащавые письма, такие же, как белый шоколад в коробках под ними. Но затем Микото как с цепи сорвался. «Я прорежу дырку в твоём горле буду тебя туда ебать». «Почему молчишь шлюха я сверну тебе шею пидорас ходи оглядывайся». «Надрочить тебе в конфеты?» И порой Фута смеялся с тупых, бессвязных предложений, отправлял друзьям, мол, посмотрите, какой идиот. Но молчал, что этот идиот преследовал его два курса, знал номер квартиры, ежедневно слал письма и подарки, отчаянно веря, что Фута обратит на него внимание. Поведение страшного сталкера без личной жизни, наверняка без семьи и близких людей; жалкий, никчёмный, мечтающий быть любимым. И не делающий ничего, чтоб эту любовь заслужить. Из-за последней записки про конфеты Фута начал внимательно проверять содержимое коробок и обёрток, и не зря — однажды в шоколаде оказались гвозди и саморезы. В другой раз он подложил червей в мармелад. Потому найти сюрприз трижды Фута бы не удивился, мало ли, этот ублюдок и вправду оставит ему коробку конфет со спермой. У него действительно какое-то нездоровое увлечение мужским семенем. — Хочешь посмотреть на меня? Из-за всхлипа Фута не сразу расслышал вопрос и испугался, что если не ответит, его убьют. — Да... — Уверен? — Задрал футболку, огладил ребристые бока, не прекращая мучить Футу резкими движениями, — то больше налегал на его простату, то медленно останавливался, желая продлить пытку. — А если я тебе не понравлюсь? — Это важно? — «Вряд ли твоя внешность отпугнёт больше твоих слов». — Я приму тебя любым. Ложь. Фута ненавидел его всеми фибрами души, но не мог вслух сказать, какой он уёбок, не мог пригрозить полицией, ибо уже оказался в заложниках, со связанными руками, совершенно беззащитный и беспомощный. Кем бы загадочный Микото ни оказался, какая разница? Даже если он прыщавый, жирный задрот, Футе будет всё равно; ему просто нужно увидеть и запомнить лицо. Ему просто нужно понять, встречались ли они когда-либо где-нибудь. Микото сорвал с него кусок ткани, и Фута не решился сразу посмотреть вперёд; запрокинул голову, зажмурился, словно готовился получить в нос. Чувствовал себя грязным из-за естественной реакции на секс, наверняка Микото лишь сильнее заводился, видя, что у Футы стояк; ему льстило, что жертва боялась и стонала, но это вовсе не его заслуга. — Ну же, взгляни на меня. Сгрёб волосы на затылке, силой поднял голову Футы. Бледная лампа еле очерчивала контуры лица и тела, отчего те сливались с темнотой; Микото потянулся к фонарю и направил на себя свет. Это... Совсем не то, что он ожидал увидеть. Нет, во внешности Микото не было ничего сверхъестественного, — обычный человек с обычным набором данных. Но, пожалуй, привлекательный, — каким бы отвратительным не выглядел в глазах Футы, он всё же был красивым парнем. Не каким-нибудь уродцем с типичной внешностью маньяка, не толстый, не стрёмный, даже, на удивление, не прыщавый. Так чего он, блять, преследовал Футу? Нашёл бы уже девушку, хотя даже врагу такое «чудо» не пожелаешь, но всяко лучше, чем бегать собачкой за незнакомым (можно поспорить) парнем и унижаться перед ним. Пожалуй, его лицо не так сильно интересовало Футу, как тело. Не в сексуальном плане, — он всё ещё хотел блевать от одного вида Микото, — он просто понимал, что, блять, при желании, тот действительно сломает его пополам, и что сопротивляться бесполезно. — Что такое? Со мной что-то не так? — Наклонил голову, натянуто улыбнулся, явно ожидая ответ, за который Футе можно навредить. — Всё так. — Не нравлюсь? Ты не этого ожидал? — Нравишься. — Цедил сквозь зубы, сам не веря, что когда-либо так скажет насильнику. — Тебе не стоило прятаться изначально... — Не указывай мне, шавка, — Микото вновь схватил за волосы и вжал лицом в подушку, вошёл глубже, грубее, раздирая кожу ногтями. — Всех интересует только смазливый ебальник. И деньги. Ты такой же, как и все. «Нет, ты мне противен». «Не хочу тебя видеть больше никогда». Эти слова вертелись на языке, но Фута лишь облизнул пересохшие губы, смотря на ярость в тёмных глазах и звериный оскал. Впрочем, да, он повёлся на деньги, — но разве это не вина Микото, что по своему желанию отправлял ему каждый день посылки и письма и не пытался привлечь чем-то, кроме денег? И даже тут оказался настолько жалким и ничтожным, раз Фута не клюнул. — Разве ты тоже не повёлся на лицо? — Смеешь сомневаться в моей любви? — Конечно, нет... — Ты сомневаешься. — Он остановился, томно глядя на Футу из-под чёлки. Раздумывал над вопросом и переводил дыхание, всё ещё перебирая пальцами рыжие волосы. — Моя любовь чиста и невинна. Я без ума от тебя. А ты просто растоптал мои чувства, как последняя тварь. Чиста и невинна... Как же. По началу, может быть, и то — разве нормально следить за человеком и знать о нём всё, пока он даже не подозревает о твоём существовании? Разве нормально писать ему, что «сломаешь пальцы вырвешь язык» и подкладывать в шоколад гвозди? Нормально ли присылать ему письма, где напрямую говоришь о том, что «прошлым вечером хорошо подрочил»? — Но сейчас ты делаешь мне больно. Внутри всё жгло от малейшего толчка, словно уже пошло трещинами и закровило. Фута шипел и закусывал губу, борясь с желанием закричать. — Ты это заслужил. Впредь не зли меня. — Так ты выражаешь любовь? Микото собирался продолжить, но сорвался на ругательства ломанным, низким голосом, не похожим на его привычный. — Я убью тебя. Затрахаю до смерти, чтоб ты понял, как сильно ты мне нравишься. — Микото навис над ним, придерживая за бёдра, пристально вглядывался в засосы на животе — в свете лампы Фута их рассмотрел вместе с засохшими ранами и кровью. «Он что, резал меня ножом?» — Проделаю дыры в твоём гниющем трупе. Даже после смерти будешь страдать, ублюдок. Микото только больше возбуждался, говоря о трупах, да и вообще о любых мерзких вещах, которые желал сделать с Футой. Он мог лишь кивать на оскорбления, сдерживать тошноту и молиться, чтоб всё это кончилось. У Футы уже дёргался глаз от проносящихся в голове ужасных картин, собственного выпотрошенного тела, свежих органов и крови; глотка пересыхала от тревоги и измотанности, а сердце даже не пыталось затихнуть, — удары звенели в ушах, как и скрипучий голос. — Я размозжу твой череп битой и кончу на мозги. — Выдохнул и внезапно харкнул на оголённую грудь, размазал слюну по коже, довольствуясь смятением Футы; усмехнулся и вытер яд с губ. — Выблядок. — Что ты... Но увидев горящие глаза, Фута смолк; промолчал, и когда Микото снова обхватил его член уже мокрой от слюны ладонью. Пара движений, и Фута не без дрожи кончил; хотел плакать от мысли, что этот ублюдок заставил его излиться и сам ещё не собирался заканчивать. Чёрт, он правда. Правда смог кончить от такого? Это было тягостно, болезненно, унизительно, но Фута наконец расслабился, и напряжение внизу сошло. Как шлюха тяжело дышал и скулил, пока Микото разглядывал «произведение» искусства, что сам и создал. Грязное, запачканное слюной и спермой, но по его мнению, наверное, самое прекрасное, что он когда-либо видел, ибо ради этого замучил Футу до беспамятства. Мизинцем стёр каплю с живота и жадно слизал, словно сладкий крем с верхушки торта. — У меня есть для тебя кое-что. Микото взъерошил его влажные от пота волосы и потянулся к той же тумбе. Из-за лампы Фута поморщился, но заметил коробку, похожую на упаковку конфет. Она уже была вскрыта, картон содран сбоку. О, чёрт, если это те обещанные конфеты... Фута смял простынь от воспоминания о том проклятом последнем письме, уже напрягся от отвращения. Насколько далеко этот ублюдок может зайти в своём безумстве? Это была коробка с белым шоколадом, светлая, немного желтоватая. Почему-то местами испачканная в земле, будто он заранее закопал её в парке и только сегодня достал, чтоб исполнить обещанное. Микото высыпал из коробки весь шоколад, что местами градом ударил по коже, местами попал на мятую постель, — но за секунду упаковка опустела, и тот отбросил её в сторону. Склонился над Футой и поднял подтаявшую конфету, с ехидством повертел в пальцах, затем прислонил к головке; размазал тёплый шоколад большим пальцем, не забыв растереть дырку, на что надеялся, непонятно, — Фута ведь уже всё. Во всех смыслах. Было бы хорошо, если бы он на этом закончил. Но взгляд Микото зацепился за конфету, что увязла в капле спермы, почти слилась с жидковатым белым цветом. Выделялась только бликом от лампы. — Попробуешь? — Гори в аду. — Милый, я ведь обещал. — Сам это ешь, уёбок. Лучше бы он вправду сам туда надрочил. Менее унизительным бы положение не стало, — какая разница, проглотит Фута свою или чужую сперму, если его уже «опустили» и оскорбили. Он всё равно будет до конца жизни вспоминать этот день: ухмылку Микото, его член внутри, проклятые конфеты с добавкой, которой там не должно быть. — Странно, тебе не нравится? Раньше ты принимал любые сладости с моих рук. — Пока ты не положил туда гвозди. — Ну, это же было один раз. Перепил, бывает. — Всё это время Микото не выходил из него, но вдруг прервался. — Ладно, позволь теперь мне... Фута впервые упёрся в него ногой, и тот, на удивление, не разозлился — лишь поднял брови, с любопытством глядя на лихорадочное лицо, на котором так и читалось «пожалуйста, прекрати». Очевидно, если бы он не остановил Микото, тот бы приправил конфеты ещё и собственной жидкостью, которой всё ещё там, блять, не должно быть. Фута, подавляя брезгливость, всё-таки решил, что лучше он проглотит своё, чем чужое. Как бы мерзко ни было, как бы ни хотелось стошнить прямо на постель. Но он всего лишь хотел, чтоб Микото оставил его в покое, — потому можно ещё чуть-чуть ему подыграть, только бы не разозлить. Только бы уйти отсюда живым. —...Я всё съем. — Правильно. Микото заботливо просунул в рот приторную конфету, убедился, что Фута не выплюнет, — прижал челюсть, не давая даже разомкнуть губы. Отвратно. Сначала держал шоколад на языке, пытался проглотить, не прожёвывая, но Фута сразу получил выговор. — Нет-нет. Пусть растает. От горячего дыхания шоколад плавился на языке, и Фута, желая поскорее закончить пытку, помогал ему слюной; вскоре в горле застрял приторный вкус сгущённого молока и слабая солоноватость. От осознания, откуда эта странная соль, хотелось блевать. Зато Микото наслаждался видом уставшего и сонного Футы, что с трудом глотал шоколад и подавлял в себе рвотный рефлекс; облизнул пальцы, избавляясь от следов конфет, взял следующую, заранее поваляв в сперме, что начинала медленно засыхать и стягивать кожу. Он выглядел как ребёнок, что игрался с куклой, — безмерно радовался и счастливо улыбался, когда Фута плясал под его дудку и следовал сценарию. — Тебе же нравится белый шоколад, — приложил конфету к губам Футы, стараясь не испачкаться самому, — ну же, улыбнись. Да. Ему нравилось сладкое, но, блять, не в таком виде. Пожалел, что ответил на самое первое письмо Микото. «Привет-привет! Любишь белый шоколад?» Это были единственные слова в записке. Фута просто пожал плечами и в тот же вечер отправил письмо на указанный адрес. «Люблю». На следующий день нашёл на пороге коробку конфет, обрадовался, что ему попался такой щедрый тайный поклонник. И думать забыл, что тот мог оказаться маньяком или сталкером. «Один раз можно». Но когда он из раза в раз находил на пороге и в ящике подарки и любовные письма, когда ему в квартиру курьер приносил заказанную на его адрес пиццу или посылки, это перестало казаться весёлым. Приятно, возможно, что к Футе проявляли внимание, в каком-то смысле заботились, пусть тогда уже и приходили письма с сексуальным подтекстом. Ну, подумаешь, какой-то незнакомец тайно — или не особо — желал его трахнуть. Не трахнул ведь. Выплёскивал фантазии на бумагу, наверное, передёргивал и ложился спать, чтоб на следующий день после работы вновь отправить письмо. «Пожалуйста, не игнорируй меня. Это разбивает мне сердце». «Скажи, я делаю что-то не так? Я каждый день наблюдаю за тобой. Знаю, ты читаешь мои письма». «Блядина почему не отвечаешь я затолкаю в тебя опарышей конченная шлюха». Вот придурок. Но именно с этого письма Фута начал оглядываться. Дрожать от малейшего шороха позади, думая, что за ним по пятам следовал маньяк. Присматривался к любым мужчинам, что шли рядом, выискивая среди них нужного. Но Микото он никогда рядом не видел; тот наблюдал издалека и умело скрывался. А теперь взгляд был обращён прямо на него. На этого мудака, что воодушевлённо писал о любви, о том, как хочет нежиться в постели и одаривать Футу всем самым лучшим, красивыми словами заставлял ощущать себя не одиноким. В конце концов, он больше года держался в тени, не подходил к Футе и компашке за сто метров и просто восторгался каким-то случайным первокурсником. Даже если это влечение было нездоровым, пугающим, неправильным, — Фута этого не замечал. Потому что желал быть нужным. — Позволь ответить на твой вопрос, — вдруг прошептал Микото и убрал конфету, словно прочитал мысли жертвы, и те током пронеслись по венам. — Я связал тебя, потому что боюсь. Фута молчал, посчитав это за очередную ужасную шутку. Во рту ещё таяли молоко и сахар, отвратительный привкус спермы, — подслащенный, всё-таки Микото не прогадал, даря шоколад каждый день, — а на теле засыхали следы собственного, если можно так сказать, производства. Липкие и противные. — Боюсь, что ты уйдёшь. Что я тебе не нравлюсь. — «Ты только сейчас это понял?» — Но теперь всё нормально, верно? Микото улыбнулся — не так безумно и озабоченно, как раньше, совершенно невинно и скромно, будто постыдился самого себя. Но в глазах всё ещё стоял стеклянный блеск. — Ты ведь любишь меня? Нет, не любит. Потому что любовь выражается не так. Что он желал услышать на этот вопрос? «Расчлени меня и трахни мой труп», — это? «Пожалуйста, будь со мной», — или, может быть, это? Фута не мог прочитать в мутных глазах ничего, кроме похотливого, животного желания, которое Микото не скрывал. — Тебе ведь нравится белый шоколад?