Белый шоколад

Неудача за неудачей. Ну неужели Микото настолько плох? Вроде и лицом вышел, и телом, и заработок приличный, а всё равно за него держатся неделю-две, а затем просто перестают отвечать на звонки и кидают везде в чёрный список. Неудача... Правда ли ему не везло в отношениях? Микото выжимал из них, сколько мог, радовался, что хоть кому-то нужен. Со временем смирился, что на самом деле никому, и «отношения» в привычном понимании осточертели. Всё по давно расписанному сценарию: шоколад, патока, яд. Одно и то же. Либо это он проклят, либо пресловутая любовь ожидает его где-то в далёком будущем, когда уже совершенно ничего не останется, чтоб предложить женщине. Ладно, не настолько всё ужасно. Просто к тридцати годам хотелось бы уже завести семью, — в обществе же так принято, — и достойно реализоваться. Ну так, чтоб не умирать с мыслью, будто Микото ещё кому-то должен (той самой конторе пидорасов, что облапошила его на шестьсот тысяч). Обрадовать мать, принести в мир ещё одного человека, воспитать его порядочным, чтоб он продолжил этот бесконечный цикл. «Мне нравятся ваши рисунки! Продолжайте в том же духе». И утешение беспокойства Микото находил в чужом творчестве, потому что собственное не имело смысла. Просматривал в день по сотню изображений паршивого содержания, выпускал пар, набирался надежды на предстоящие несколько часов. С анонимного аккаунта писал художникам лесть, чаще всего ложь, и забывал о них до следующего рисунка. И внезапно череда неудач прервалась на этом милом парне, что так любезно отвечал на его комментарии. Ничего особенного — почти все малоизвестные художники, потому что их портит внимание, и им нужно привлекать аудиторию. Микото из интереса просмотрел профиль, ожидая найти ещё с десяток рисунков, что могли бы удовлетворить базовую человеческую потребность в крови. Вместо этого — куча постов про футбол, личные фотографии, ответы каким-то людям. Микото плевать на личность художников, он пришёл сюда за творчеством и эстетическим наслаждением, но что-то его зацепило. Фута, ведь так? — Я действительно люблю тебя. Микото чувствует себя глупым краснеющим юношей, проговаривая ванильные слова любви. Но он исчерпал все возможные варианты признаться в чувствах. Деньги, внимание, забота... И вправду. Всё ведь началось с желания позаботиться о Футе, когда он выложил пост с удручающей подписью. «02/14, мне снова ничего не подарили. Так даже лучше». Было ли это давление на жалость, ему, честно, плевать. Однако чтобы обрадовать по сути незнакомого человека, Микото проделал довольно огромный путь, пытаясь по фотографиям выудить его район и дом; по великой удаче, оба жили в Токио, и Микото узнал окрестности по нескольким фотографиям. Это был вопрос времени, когда он узнает полный адрес. «Привет-привет! Любишь белый шоколад?» Безобидное письмо, написанное от руки и запакованное в розовый конверт. «Не получу ответа, да и чёрт с ним», — убедил себя тогда, не ожидая, что на бессмысленный вопрос действительно ответят. «Люблю». И одно это слово стало чуть ли не единственной причиной жить. Да, верно. Микото жаждет быть для него особенным, чтоб Фута смотрел лишь на него. Забыл про все беды и невзгоды, упал в ноги к своему «спасителю», который так любезно одарил его вниманием и шоколадом. Из раза в раз Микото игрался с ним от лица загадочного анонима, отправлял нежные письма про невинную любовь, но потом это надоело. Осточертело. Он не получал взаимности. «Хочу ощутить тепло твоего тела, погладить по волосам, сказать как сильно тебя люблю». Переливал из пустого в порожнее, приравнивая Футу чуть ли не к идеалу чистоты. Микото же не писал ничего плохого, не имел в виду ничего грязного, — разве так ужасно писать хорошему человеку, как сильно его любишь? Но с каждым днём безвредные помыслы смешивались с откровенными рисунками, которые подпитывали странное чувство в Микото и не выходили из головы. Самые простые фотографии, где Фута даже неловко смотрел в камеру и закрывал лицо маской, в Микото пробуждали нечто другое, отличное от любви. «Испугаешься, если скажу, как сильно хочу тебя? Раздеть, осмотреть твоё бледное тело... Хочу» «Можно? Можно потрогать тебя при встрече? Я не сделаю ничего плохого» «Мне уже неинтересно смотреть на фотографии. Ты нужен мне в жизни. В постели» «Ненавижу. Тварь сдохни», — с этой записки и началась его неукротимая злость. Не было ни дня, когда бы Микото не думал о мести. «Так ведь нельзя, он должен оставаться невинным и нетронутым». Однако другая часть подсознания требовала, чтоб Микото преподал ему урок и превратил очаровательного студента в похотливое животное, без толики разума и здравого смысла, с одной бесконечной целью: трахаться. Чтоб ему было стыдно от самого себя, от той поганой бляди, какой он стал всего за несколько часов. «Не будешь отвечать на мои письма я подложу тебе петарду в почтовый ящик». И даже так: Фута просто сминал бумагу, выбрасывал в первую попавшуюся мусорку и уходил в универ. Потому что очень долго дальше угроз дело не заходило: Микото был в ярости, разбивал посуду в доме, гневно марал бумагу, но не вредил. Микото каждое утро наблюдал за ним из окна. Каждый вечер. Каждую ночь. Там не было совершенно ничего интересного, кроме редких случаев, когда Фута выходил из душа, с мокрыми волосами и почти что без одежды. Наблюдал за тем, как его объект поклонения делал домашку, рисовал, ложился спать; беспокоился за его состояние, вслед за злостными письмами присылая сообщения с анонимного аккаунта: «Почему не спишь? Кошмары?» Но затем этот ублюдок начал догадываться и завешивать окна. Сука. — Скажи, что любишь меня. Ему будет достаточно. Это всё, чего он добивался столько времени, отправляя любовные письма и посылки. Хотя бы одно дрянное слово; Футе не так сложно сказать простое «спасибо», а не выбрасывать чужие старания в урну и не смеяться над ними с друзьями. Думал, Микото не узнает? Он прекрасно знал, что те компашкой стебали его записки, даже отправляли каким-то левым аккаунтам, чтоб Микото выставили на всеобщее обозрение с подписью «взгляните на этого психбольного». Фута был ужасно жесток к нему и к его чувствам. Безжалостно рвал записки, выставлял на посмешище, почему-то думал, будто рано или поздно его не настигнет карма. Сейчас он совершенно открыт, загнан в ловушку, из которой нет возможности выбраться. Ни много ни мало, он теперь главный экспонат в маленьком музее, всего лишь иссохшая бабочка с оборванными крыльями. — Ты правда хороший, Фута. Почему я тебе не нравлюсь? Больше Микото не отвечают. Больше он не видит сонного взгляда и лёгкой усталости в лице, как и не видит влюблённых глаз. Фута точно смотрит на него, смотрит сквозь, на стесняющий потолок; смотрит в темноту и с каждой секундой всё сильнее угасает в его крепкой хватке. Микото зависим от слежки, но ещё больше зависим от своего идола. Фута для него чуть ли не Божество, которое он так отвратительно оскверняет, однако эта мысль возбуждает в нём всё первобытное только больше. Покушаться на святое, отрывать от его трепетного сердца маленькие куски, упиваться болью и страданиями невинного существа, — Микото живёт и питается своим больным разумом. Фута не святой, он это прекрасно видит. У него нет над головой нимба, и икону ему никто не посвящал, так что Микото решил сам возвести в честь возлюбленного святыню. Где он бесконечно мучается и содрогается от боли. Думает, что сможет надавить на жалость, что над ним смилуются, если он просто поплачет; однако ни в первый, ни во второй раз Микото не обратил внимания. Об этом говорят застывшие на бледном лице дорожки от слёз и крови. «Ну, не плачь», — это всё, что Микото может ему посоветовать. Не плачь, терпи, помолись Богу. — Поговори со мной. За этим снова следует долгая тишина. Микото не слышит его голоса, зато слышит омерзительные склизкие звуки, от которых он избавиться не в силах. Он хочет ощущать Футу на всех уровнях, слышать вязкое, подобное супу, хлюпанье и пачкать руки в крови. Но ещё больше хочет, чтоб с ним поговорили. О любви, о чём угодно, не столь важно. Ответа он вряд ли добьётся. У Футы в глазах вновь нет блеска, нет прежней заинтересованности в том, кто виноват в его ранах, и под чьим надзором он будет находиться в ближайшее время. Потому что Микото уже опустил его до уровня гадкого животного без единой вменяемой мысли в голове; Фута разучился складывать слова в предложения довольно давно, а затем просто стал повторять услышанное, не понимая значения того, что повторяет и о чём просит. Микото заботился о нём, как мог: водил в душ и позволял удовлетворять базовые потребности, чтоб он не загнулся в первый же месяц. От «хватит, мне больно, прекрати» и криков всё перешло в молчаливое дыхание и слёзы. Первое время простыни пачкались в крови, где-то остались застывшие тёмные капли, что у Микото не получилось отстирать; и сейчас на постели всё запятнано окислившейся кровью, которой, по меньшей мере, уже несколько суток. Микото прижимается к нему, целует в губы, но совсем не чувствует отдачи, словно касается камня. Тело холодное и внутри, и снаружи, и тем не менее Фута помогает ему согреться. «Я хочу быть ближе». Микото удовлетворил похотливое желание, однако так и не смог получить любви. Важно ли это сейчас, когда Фута лишён здравого рассудка, когда вместо томного взгляда Микото видит пустоту? На пальцах — давно затвердевший сок, что он вычерпывает из Футы ежедневно; с каждым разом остаётся всё меньше, но аппетиты Микото только растут. Жаждет выпить его кровь до дна, забраться под рёбра и достать тлеющее сердце. Фута так же невинен, как и в первую встречу, но больше не сопротивляется; совершенно слаб, с потрескавшейся кожей на губах, с глубокими дырами на теле. «Почему не отвечаешь мне? Я тебя пугаю?» Когда ему было больно, мерзко и неприятно, Фута молчал. Почему тогда он обязан над ним сжалиться? Хоть одно слово. Хоть один жалкий ответ, в котором Микото так нуждался. Фута пожинает плоды своего игнора, терпит очередное оскорбление, пока Микото довольствуется маленькой победой. Проводит по рваным краям, дотрагивается по сгнившего мяса, сразу морщится от сильной вони. Это правда невыносимо вдыхать, словно его самого разъедает изнутри этим ядом, а запах оседает в лёгких противной сажей. Но это его произведение искусства. Это то, что породил Фута давным давно на бумаге густым акрилом, и то что сейчас воссоздаёт Микото в жизни. Разве Фута не восторгался нарисованным кровопролитием, выпотрошенными телами? Разве не на этом зарабатывал славу? Что бы он сказал, узнав, что станет жертвой собственной фантазии? Микото хочет видеть на серых губах улыбку, и воображение будто дорисовывает её тень. На деле Фута всё ещё неподвижен, всё ещё не дышит. Так продолжается несколько дней. Белый шоколад, который Микото приносил всё это время, стал бесполезным. Фута просто его не ест. И что остаётся, кроме как разламывать плитку и ложить на гноящиеся раны? По началу он таял и смешивался с желтоватой слизью, стекал на постель, но теперь шоколад лишь немного мажет. Микото не может отказаться от сладостей, потому что Футе они нравятся; обрадовать его не тяжело всего-то одной коробкой конфет. В разорванном желудке уже скопилось несколько кусочков шоколада, но больше желудочный сок их не разъедает; Микото было занятно наблюдать, как суп из белого шоколада булькает, одновременно нагревая тело чуть ли не до сорока градусов. Думал, так будет всегда; но органы темнеют, высыхают, больше не привлекают, как это было, может, неделю назад: сочащаяся кровь и ползающие по печени черви. «Я люблю тебя». Он легко сдирает восковую кожу ногтями, лишь бы оказаться ближе; переплетает пальцы, несмотря на то, что разжать ладонь Футы не так уж и просто. Спустя столько времени Микото любит вглядываться в его юное лицо, даже если перед ним пустые глазницы и ничего, кроме разодранных век. Правда радуется, что Фута теперь смотрит только на него, остаётся только рядом с ним, не пытается вырваться и сбежать. — Надеюсь, ты всё ещё любишь белый шоколад. Ответа по-прежнему нет. Слышны только хлюпанье разлагающегося супа и противный запах...