Language Barrier [Языковой барьер]

Есть вещи, которые Нариндер замечает в общении со смертными. Может быть, это и широко сказано, но это именно широкое исследование. Стая состоит из жалких, недолговечных маленьких существ, попавших в рутинный, предсказуемый цикл «Съесть — нагадить — размножиться — умереть». В то же время она обладает непостижимо сложной внутренней механикой и внешней социальной структурой. Их хрупкие умишки вынуждены справляться с краткостью существования, заполняя себя до отказа всем, что сулит хоть намек на порядок, хоть крупицу смысла в бесконечной спиральной бессмысленности бытия. Именно так он объясняет то непонятное значение, которое они придают обыденным вещам, которые, по большому счету, абсолютно ничего не значат. Это должно служить каким-то эволюционным целям, связанным с проблемой разумности среди хаоса. Шамура, возможно, с удовольствием потеоретизировал бы с ним об этом в минуту просветления. Каждое отдельное существо, по-видимому, по-своему оценивает различные фривольности, но есть и некоторые совпадения. Большинство стремится телеграфировать свои версии, которые кажутся сверстникам более сильными, более умными и более компетентными. Особенно это касалось тех, кто особенно сблизился друг с другом. И при достижении определенного порога эти отношения маркировались и отмечались. Он не знает, почему эти отношения стали его интересовать. Но Ламби проводит целый ритуал именно для таких. И, честно говоря, совсем недавно он сам принимал в нем участие. Брак сразу же приносит пользу власти Ламби: культ любит веселье и шумные церемонии. Это укрепляет их сообщество, а значит, и власть Ламби над их верой. Кроме того, наличие некоего союза, освятить который могут только они, придавало симбиотическое (связаное) чувство важности и их слову, и союзу. Это была разумная практика для лидера культа, особенно если учесть, что ни один тип отношений не имеет какого-либо неотъемлемого преимущества перед другим. И, как подчеркивает Ламби, это, делает остальных счастливыми. Он научил их тому, как поддерживать население добрым жестом, но если он имел в виду это как средство достижения цели, то они приняли это как основную философию своего правления. Кроме того, они лично, как он знает, просто хотели быть женатыми. У Ламби до его появления было настоящее изобилие супругов. Компенсация за всю жизнь ужасающей изоляции и вынужденной социальной смерти, подозревает он. Желание обладать тем, чего никогда не знал — это, конечно, не то, на что он смотрит свысока. Во всяком случае, у него есть ощущение, что брак, как практика имеет нечто большее, чем просто ритуал, но он чувствует, что только начинает понимать, что это может означать. Он проводит немало времени, пытаясь разобраться в этом. Время обеда. Братья и сестры дерутся и играют на площади, бьются лапами и толкаются, проявляя безобидную агрессию. Кто-то, смеясь, обнимает своего друга. Перед кухней, старший вытирает пятно со рта ребенка и смеется с поваром, который подал салфетку. Независимо от отношений, всегда есть прикосновение. Это как-то связано с этим, думает он, уплетая свою еду и направляясь к затененному участку травы за кристаллической статуей. Когда те, кто… сплетены, делятся этим прикосновением, они делают это так, словно доказывают свою правоту. Пара ужинает на пикнике у святилища Ламби, и он замечает, как они все это время держат руки друг друга на одеяле. В этом есть некий гедонизм, который избавляет его от мысли о пользе, а больше нацелен на медитативные ощущения. Тактильное наслаждение ради него самого. Это вызывает искреннее отвращение. Мягкость тела, все это неловкое и громоздкое, слишком напоминающее ему то, чем он сейчас является. Пара целуется, и он отводит глаза, не желая больше думать об этом во время еды. (Наверное, это какая-то жестокая космическая шутка, что поцелуи, к сожалению, доставляют несомненное удовольствие тем, кто их получает. В земной жизни так много мокрого, корчащегося и тошнотворного, а проклятый скот даже проклят, чтобы наслаждаться этим.) — Ты выглядишь так, будто кто-то нассал тебе в тарелку. Хихиканье в стороне заставило Нариндера вздрогнуть, а затем расслабиться, когда он понял его источник. Ламби стоит перед ним со своим совершенно ненужным блюдом, окрашенным в странные цвета под бьющим на солнце хрустальным деревом. — Еда сегодня не такая уж плохая, правда? — спрашивает Ягнёнок. — Это… приемлемо, — щедро снабжает он. Ламби делает шаг вперед и садится рядом с ним, издавая довольный вздох. — Ты решил сегодня поесть, — замечает Нариндер, не утруждая себя очевидным вопросом. — Захотелось, — все равно отвечает он. — Сегодня попробую ещё раз проскочить чистилище. Силы не помешают. Он принимает это. Их постоянные попытки познать и контролировать то, над чем они властвуют, всегда приводят к тому, что он устает. Даже сейчас он видит это по тому, как поникли его плечи. — Когда-нибудь будет… легче, — говорит он. Он улыбается ему усталой, но слегка клыкастой улыбкой. — Ой. Ты пытаешься поднять мне настроение? — Я, надеюсь, констатирую неизбежность, учитывая, что у тебя есть остаток вечности для тренировок, — отнекивается он, а Ламби называет его как-то грубо и легонько бьет в плечо. Осязание также постоянно присутствует в их жизни. Богосыновство не сделало его менее тактильным, он всегда был таким. Нариндера удивляет, как мало он обращает внимания на то, что происходит между ними. У любого другого существа уже была бы оторвана какая-нибудь важная часть тела. Тем не менее, он уверен, что что-то понял. Всё это, чтобы ни было между ними, должно быть как-то связано с прикосновениями. — Задница. Но ты не ошибаешься, — облегченно соглашается он, ковыряясь в том, что выглядит, как листья в миске. — Я могу пролежать там десятки лет, и все равно вернусь к завтрашней проповеди. Нариндер хмурится. — Я бы не советовал этого делать. Твой разум устойчив, но не непроницаем. — …Это самое зловещее предупреждение, которое ты мне делал за последние годы, — моргает он. — О чем именно я должен беспокоиться? Там внизу ничего особенного нет. — Именно в этом и дело. — Нариндер опускает взгляд в свою миску, на кусочек кости, очищенный от мяса. Она не так легко крошится под когтями, но у него возникает внезапный импульс всё равно отломить её, хотя бы для того, чтобы сделать что-то своими лапками. — Ламб. Безвременная изоляция — это риск для психики, который нельзя взваливать на себя. Они имеют слишком большую власть над всем. Когда-то он сорвался с цепи и попытался уничтожить абсолютно всё. Он не сомневается, что там, где он потерпел неудачу, они снова смогут превзойти его и добиться успеха. Эта мысль должна вызывать у него зависть. Он бы даже понял некий извращенный восторг при мысли о том, что его бывший пророк решил воплотить в жизнь свои прежние амбиции. Но он не понимает того холода, который образуется в его желудке при виде того, кем они станут. Ягненок на секунду замолчал. — …О, — говорит он в конце концов. — Тебе лучше сосредоточить свои усилия на настоящем, — холодно продолжает он. — Ни горе прошлого, ни потенциал будущего не должны поглощать всё твои мысли. Я не могу рекомендовать тебе это безумие. — в конце концов, ему это хорошо знакомо. Ярость, сгущающая столетиями, превращающаяся в размытое красное зрение и обнаженные кости, жалящие о мертвый воздух и острые края кандалов. Он выпрямляется, подергивая ушами, от ощущения теплой тяжести, прижавшейся к его плечу. Какой-то инстинкт заставляет его сохранять полную неподвижность. Ламби положил голову ему на плечо, его шерсть вдавилась в изгиб шеи. — Я ненадолго. Ты вернешь меня, хорошо? — обещание прозвучало так тихо, что при других обстоятельствах его можно было бы и не услышать. Его хвост бьет по земле раз, два, щетинясь вместе с остальными. Их пресс мягок, и они пахнут травой. — Я предупреждаю тебя не ради себя! Я не один из твоих мягкосердечных недотеп, склонных падать ниц в твое отсутствие, — защищается он, но все равно не двигается с места. — Проклятый ягненок. Он смеётся, ярко и чисто, как его собственный колокольчик, и утыкается носом в его шею. От точки соприкосновения жар, кажется, ползет по его мордашке и ушам. — Конечно, конечно. Я знаю, что ты хочешь сказать, — хмыкает он с комфортной снисходительностью. Хвост Нариндера проносится за ним по неровной дуге. Что-то связанное с прикосновениями. Ламби — это теплое присутствие рядом с ним, и он такой мягкий. Если закрыть глаза, то невозможно будет совместить эту уступчивую форму рядом с разрушительно могущественным богом-узурпатором, который ее пилотирует. Флисовое одеяло, накинутое на плечи палача. Но и в таком виде он прекрасно видит Корону и не может забыть, что это такое, даже на мгновение. Она стоит на земле перед ними, и её единственный глаз наблюдает за ними с бесстрастным всеведением. Ему вдруг становится интересно, кто ещё может за ними наблюдать. Особенно когда Ламби выпускает безмятежный воздух, от которого у него подрагивают усы. Отсюда он не видит никого знакомого, и, чтобы заметить что-то, любой другой адепт должен был бы активно искать их. А Нариндер знает, что это все равно не имеет значения. И все же. Какая неизбежно мягкая картина должна получиться из них двоих. У него должна быть гордость, особенно, когда рядом могут оказаться четверо конкретных зверят. — Могу ли я спокойно закончить трапезу? — пробормотал он, прозвучало это не так строго, как ему хотелось бы. Они фыркают, но снова садятся прямо, не оставляя на теплом меху ничего, кроме холодного ветра. Нелепо сразу заметить такую разительную разницу. Они по-прежнему сидят в нескольких сантиметрах друг от друга. — Придирчивый кот, — дразнятся они, но в ответ продолжают есть свою миску безвкусной растительности. Опять же, у кого-то из них должны быть стандарты. — Я все равно скучаю по всему, когда меня долго нет. — говорит Ламби, и его мозгу требуется секунда, чтобы восстановить связь с темой. — Храм, костры, танцы… Здесь весело. — Хм, — говорит он. — Это гораздо важнее, чем бесконечный цикл освобождения тысяч убитых мною зверей, — смеются они. — И я, конечно, скучаю по тебе. Жаль, что ты не можешь спуститься со мной в ад. — …Хм… — на этот раз более созерцательно. Чистилище, возможно, больше не подвластно ему, но, возможно, риски с ним не столь значительны, как с настоящим смертным. — Эй, нет, я пошутил, — отступают они, — Слишком опасно. Нариндер ощетинился. — Я думал, ты сказал, что больше не хочешь читать… — Я не говорил… Я не говорю! Я просто тебя знаю, — настаивает он, и, возможно, если бы он подождал, пока он закончит говорить, а потом ответил, это не вызвало бы у него подозрений. Не может быть, чтобы он знал его так хорошо. Но, если быть честным с самим собой, его расстраивает не это. Он усмехается. — Хмф. Ты действительно считаешь меня настолько слабым, что я не могу ориентироваться в царстве, которое когда-то было моим на протяжении многих веков, дольше, чем существует этот лес? — Тебе действительно нужно перестать предполагать, что я имею в виду, Нари, — хмыкнул Ламби, снова беря в руки свою миску и сосредоточенно глядя в неё. Он принюхивается. — Тогда расскажи мне о проблеме. — Мы можем согласиться, что никто не хочет, чтобы я в конце концов сошел с ума, верно? — он неторопливо откусывает полный свекольник, говоря непринужденно. — Я пока не очень понимаю, что я там делаю. Я не так хорошо себя контролирую, как хотелось бы. Но в глубине души я знаю, что потеря меня… что потеря себя из-за какой-то глупой ошибки в лимбе, вероятно, будет чертовски непродуктивно для сохранения моего здравомыслия, ясно? Нариндер открывает рот, чтобы ответить. Но, несмотря на все усилия, ничего путного в голову не приходит. — Ах, — говорит он. — Да, — отвечает он. Ламби заканчивает трапезу в молчании, а Нариндер удваивает усилия, чтобы что-то сказать. Что именно? Он хочет их успокоить? Опровергнуть те слабости, которые они считают в себе и в нем? Снова огрызнуться на них за преувеличение? Ни один из этих вариантов не кажется ему законченным. Он не может донести до них мысль, которую сам осознает лишь наполовину, а остальная часть ее просачивается куда-то под грудину, заставляя нервы гудеть. Он думает о том, как они прижимались к нему, теплые и неоспоримые, и полусформировавшееся нечто в нем сильно сжимается. Он сдвигается, почти бесшумно, всего на несколько дюймов в сторону, чтобы быть ближе. Он чувствует, как они приостанавливаются, и протягивает лапу вниз, чтобы сомкнуть ее над своей. Он не уклоняется от их пристального взгляда. Физический контакт, по его мнению, полезен не только как связь и потакание. Он не сознательно завивает хвост вокруг своего партнера, но он все равно есть, передавая что-то сложное с гораздо большей точностью, чем это можно было бы сделать словами. И чудесным образом Ламби, видимо, тоже это понимает. Они слегка наклоняются в его сторону, прижав уши. Он прижимается щекой к голове, где шерсть густая. Это действие заставляет ягненка вздрагивать от удивления, но в то же время успокаивает что-то тревожное в нем. Наверное, он делает что-то правильно. — Ладно, ладно, — покорно смеются они, и он перестает тереться, отстраняется и смотрит на них. Ласка, которую он видит на его мордашке, кажется, сменяется напряжением, которое царило там весь вечер, но это может быть лишь желанием. — Не то чтобы я считал тебя слабым, — говорит он. — Просто хочу, чтобы ты был в безопасности. — …Я, — начинает он, простой, логичный аргумент на кончике его языка. Но он не может заставить его соскочить. — Тогда, возможно, это будет твой следующий крестовый поход, — неубедительно закончил он. — У целителей мало камелий. Они улыбаются ему, и тяжесть и ласка в их взгляде успокаивают какую-то бешеную энергию в его крови. Он не поддается порыву столкнуться с ними лбами, просто потому, что не понимает их. — Звучит заманчиво, — соглашаются они. Ламби переставляет свои копытца так, чтобы они держали его лапки, и прижимается к его щеке быстрым, ласковым поцелуем. Он мурлычет лишь прерванную секунду. — Мне не нужно влезать в твои мысли, когда дело касается тебя, Нари, — поддразнивают они. — Ты же не стесняешься постоянно сообщать всем, о чем думаешь. — Ты был бы слишком тупым, чтобы понять иначе, — машинально ворчит он, но думает: «Даже в аду я был бы в безопасности с вами в любом случае, на всякий случай.» — Пш. Заткнись. — он легонько сжимает его лапку.