Наследники нехорошего дома

В августе 1993 года семья Соломиных въехала в новый дом, доставшийся главе семьи по наследству от покойной мачехи в селе Лозовое. Та померла пару лет назад скоропостижно, будучи не очень старой, шестидесяти шести лет от роду. Односельчане поговаривали: нехорошо померла, страшно, мучительно, крики ее слышны были далеко в округе и каждый мало-мальски верующий человек крестился при этом: Господи, отведи и спаси! И немудрено, Аркадьевна слыла колдуньей, местной знахаркой, экстрасенсом - назови как угодно, суть одна. Всеволод Петрович Соломин - невысокий, крепкий молодой мужчина мачеху свою никогда не любил, но не конфликтовал, побаивался. Отец умер рано, и он в город подался - работал, учился. Та ещё дважды или трижды замуж выходила, о пасынке не вспоминала. Однако, оставшись разведенной и бездетной, на старости вдруг вспомнила о нем, стала звонить, приглашать в гости на выходные. Лозовое было в двух часах езды от города. Пару раз Соломины съездили туда из вежливости. Жена Севы Ирина - худенькая крашеная брюнетка, симпатичная, но несколько необщительная и замкнутая по характеру, близорукая, с вечным прищуром - не желала носить очки и муж частенько подтрунивал над ней из-за этого. В присутствии Аркадьевны она терялась под натиском напускной доброты и гостеприимства той, не знала, что сказать, как вести себя правильно. Тягостно им было всем вместе собираться за воскресным обедом. От гостинцев свекрови Ирина норовила дома поскорее избавиться, не нравились они ей эти гостиницы - ни выпечка, ни домашняя консервация. Было в них что-то такое неприятное, гнетущее - она и сама не могла выразить что. И единственная дочь Соломиных Анжела, полненькая румяная светловолосая девчонка с косичками,чувствовала то же, что и мать, но не решалась в этом признаться. Она боялась взгляда своей неродной бабушки, хотя та всегда говорила с ней ласково, гладила по волосам и почему-то приговаривала: - Вот подрастешь - все тебе оставлю, все! Будешь моей наследницей! Сердечко сжималось от этих слов каким-то необъяснимым ужасом. Оба раза после поездок девочку мучили ночью кошмары и мать обнаруживала ее утром в мокрой постели. Недовольно говорила мужу: - Твоя мачеха ее сглазила! Я так и знала! Не нужно было нам ездить туда... - Тот растерянно разводил руками: - Ну что я сделаю? После смерти Аркадьевны ему позвонили из сельсовета, мол, завещание на вас написано, принимайте наследство. Соломины растерялись: что им делать с таким "подарком"? Выставили на продажу. Но прошел год, а покупателей не было. А тут случилось так, что и Ирина мать скончалась от рака. Квартиру она завещала обеим дочерям. Но старшая Валерия отсудила у сестры эту квартиру. Предоставила на суде липовых свидетелей, что она проживала с матерью и ухаживала за ней. Это была неправда. Ирина рассорилась с сестрой на всю жизнь. Своей квартиры у Соломиных не было, много лет жили в "запасной" квартире Севиного друга. Но тут и он предупредил: съезжайте, сын женится, ему нужно жилье. Да и на работе в школе Ирина не замирилась с новой директриссой (она была учительницей младших классов). Словом, решено было переехать в Лозовое. Унаследованный дом не был ветхим, скорее наоборот - добротным, с ремонтом. Там и работа нашлась - Ирине Вадимовне дали класс, а Всеволод, оставив завод, устроился в той же школе завхозом. А по выходным столярничал в мастерской при доме, принимал заказы, подрабатывал. Он работал прежде столяром-краснодеревщиком на заводе, был мастером на все руки. Позднее ему даже дали часы труда в старших классах у мальчишек. Анжела пошла в Лозовом в шестой класс, со слезами, очень ей не хотелось школу менять. Здесь учеников было мало, всего пятнадцать человек в классе, но девчонки были поделены на два лагеря. И эти два лагеря стабильно враждовали между собой. В каждом из них был лидер и "рабы". И, хотя мама предупреждала Анжелу о необходимости держать нейтралитет, она не успела опомниться, как очутилась среди "рабов" в том лагере, где лидер-девчонка делала ставку на внешность. Именно она и привлекла Анжелу к себе из-за того, что та во-первых городская, во-вторых родители покупали ей хорошие вещи и одевали модно. А это именно и ценилось в том лагере. В отличии от второго, лидером которого была скромно одетая отличница в очках. Там ценились знания и ум. Ее окружали четыре девочки-хорошистки, которые принципиально не хотели водиться с пятью троечницами и разгильдяйками из другого лагеря. Пять мальчиков в классе никаких лагерей не образовывали и смеялись над девчонками. Итак, Анжела угодила к троечницам, которые поражали своей тупостью - у них только и разговоров было что о модных вещах и пацанах. Несмотря на весьма юный возраст - одиннадцать лет, они уже пользовались косметикой и завидовали старшеклассницам, которым и в школу не запрещено было приходить накрашенными. Соломина училась хорошо и потому выбивалась из общей серой массы того лагеря. Однако другой лагерь игнорировал ее. За лето она вытянулась, перестала быть пухленькой и милой, превратившись в нескладного, бледного, болезненного подростка. В новом доме ее угнетало все. Мрачным холодом веяло от его стен. Родители как-то незаметно изменились, отец стал угрюмым, а мать - раздражительной и нервной. Ссоры между ними часто вспыхивали теперь из ничего, на ровном месте. Однажды чуть не дошло до драки. Анжела учила в это время уроки в своей комнате и, услышав крик и шум на кухне, вбежала и изо всех сил швырнула об пол между родителями алюминиевую кастрюлю: - Да прекратите вы в конце концов!!! Неужели вы не понимаете, что во всем виноват этот проклятый дом!!! Мать с отцом оторопело уставились на нее. Потом до них дошло. И они, пристыженные, молча разошлись по разным углам. Ирина стала месить тесто для пирожков с ливером, а Всеволод отправился в свою мастерскую чинить грабли. В доме была баня-пристройка, путь в которую лежал через темные сени. В один из вечеров мать пошла мыться и вдруг как закричит не своим голосом. Дочь с отцом смотрели в этот момент телевизор, вскочили как по команде и бросились туда. - Там кто-то стоит! - дрожащей рукой мать указывала в темноту сеней, - Я не могла пройти! Ужас! Ужас! Отец рассердился: - Кто там может быть?! Дом заперт изнутри! - и посветил фонариком, - Видишь? Нет никого! Слепая курица! Очки носить надо! На другой день он вкрутил лампочку в сенях, но легче от этого не стало. Все равно на них всех давило ужасом в этом доме. Особенно чувствительной была девочка. Почти каждую ночь в момент засыпания она испытывала непередаваемый страх от приближения к ней некой злой сущности в виде воронки стремящейся, как казалось, сверлом вонзиться ей в ухо. Анжела натягивала одеяло на голову и шептала: "Господи! Господи!" В конце концов она решила рассказать об этом матери. Та в свете настольной лампы с озабоченным лицом проверяла тетрадки своих первоклассников. Она выслушала дочь и, стараясь говорить как можно спокойнее, стала внушать: - Все дело в том, что ты растешь. Это физиология. Потому и кошмары. А ничего сверхъестественного нет и быть не может! - Тогда почему ты кричала в сенях, а? - с обидой спросила Анжела. - Померещилось, с кем не бывает. А глаза Ирины при этом беспокойно бегали, она избегала смотреть на дочь. - И почему ты жаловалась вчера по телефону своей подруге тете Свете, что тебя тут по ночам душит домовой?! Мать взглянула на нее с ужасом: - Когда это? Я не говорила такого, не придумывай! - Мама! - Анжела схватила ее за плечи, - Давай уедем обратно в город! Здесь невозможно жить! Это проклятый дом! Лицо Ирины вдруг искривилось в плаксивой гримасе: - Неужели ты не понимаешь, что нам некуда ехать?! В этот момент девочка отчётливо поняла, что помощи от родителей ей ждать нечего. На другое утро, это была суббота, мать надела перчатки и затеяла генеральную уборку во всем доме. Потом на заднем дворе они с дочкой жгли костер, бросая в него зловещие колдовские книги с чердака и множество подозрительных артефактов найденных в доме. В тот день мать даже повеселела, занялась любимым делом - строчила на швейной машинке, шила новые занавески и фартуки себе и Анжеле. Но потом снова все было по-старому - уныло, тягостно, мрачно.