Между законом и богатством

Что ж, попадание в Геншин — явно не то, что представляли люди после смерти. Все по классике: шла по дороге, сбила машина, я умерла и ждала того, чего, ну, обычно ждут после смерти. Где мои чистилище, ад, рай, ещё что-то? Потому что чуть потрепанный раскрытый личный дневник перед кроватью с надписью «Я завещаю прочитать это Дилюку Рагнвиндру, с любовью, навеки твоя Донна Хайт» и опрокинутая открытая банка без половины таблеток меня, ну, вообще не обрадовали. Почувствовала ужасное давление в горле, сразу побежала к открытой двери, угадав, что это санузел; кислая рвота тут же выплеснулась изо рта и даже носа. Дрожащими руками я обхватила унитаз — довольно странный на вид, на самом-то деле, старинный такой, похожий на обычный — и снова блеванула. Прекрасное начало новой жизни в новом мире, ничего не скажешь. Бледная, трясущаяся и замерзающая я пошла на поиски аптечки в навесных шкафчиках кухни, нашла коробку с лекарствами специально от отравлений. Подозрительно похожи таблетки на активированный уголь, это говорило о том, что из туалета я не вылезу ещё день. Вот и на кой черт тебе это надо было, Донна?! Пилюлями травиться, надо же. Взяла дневник, такой ярко-розовый с мехом на обложке, исписанный наполовину, судя по помятым страничкам. Записи, должна признать, красивые — почерк у Донны каллиграфический, в отличие от меня — но то и дело пестрили Дилюком. «Дилюк такой красивый…» «…хотел бы он пригласить меня на свидание?» «Люблю его больше всех на свете!» Жутко. Правда жутко, без прикрас. Половина дневника исписана словами любви к человеку, с которым Донна даже не состояла в каких-либо отношениях; она, я готова поспорить, его разве что на улице мельком видела. Это ненормально так сильно влюбляться в придуманный образ человека, честно! Донна, конечно, говорила о своих днях, работе в цветочной лавке, ответственности за девочек, что приютила после смерти родителей, жалобу на некую, цитирую, «ебаную суку», но эти все подробности совсем уж меркли на фоне любовных од Дилюку. И в самой записке вот эту ответственность да магазин цветов Донна упомянула так, вскользь, уделив пару строчек, зато половину листа заняли слова о том как она не могла смириться с безответностью чувств, потому и покончить с собой захотела. Боже мой, что за бред! Из-за мужика-то себя убивать, надо же! Квартирка, кстати, неплохая; обычная, не большая, но и не конура. Лёгкий слой пыли, немного немытой посуды на кухонной столешнице, кукла, подозрительно лежащая в углу, да диван незаправленный, на котором, собственно лежало постельное. Судя по записной книжке с бюджетом, Донна почти все сбережения вкладывала в бизнес, а не жилье. Помнила я, что в игре владелица — Флора, ребёнок ещё, а тут, выходит, Донна? Что-то я запуталась. Да и вообще почему у ребёнка находится в распоряжении магазин? Мондштадт он, конечно, город свободы, но это все попахивало эксплуатацией детского труда. Еле доковыляла до шкафа с ящиками, я нашла один с документами. Папка с бумагами увесиста, она сразу отправилась на пол для удобства. Так, свидетельства о смерти родителей, о рождении Донны… Опекунство над двумя девочками: Клорис и Флорой Вебер. Именно им принадлежала ещё одна комната в доме — спальня, переделанная под детскую. Как благородно, Донна-то спала на диване в гостиной-кухне. Больше меня, конечно, порадовали два документа о владении магазином и завещании родителей девочек. Сначала я прочитала второе, выяснив, что Донна — старшая двоюродная сестра Клорис и Флоры, отчего и оказалась доверенной опекуншей при умерших родителях, связанная с братом отца девочек; также владелицей целых двадцати процентов пожизненного дохода при случае принятия во владение магазином. Собственно, по документам я, то есть Донна, являлась владелицей бизнеса до совершеннолетия девочек. То бишь я у руля ещё пять лет до восемнадцатилетия Клорис, становлюсь её совладелицей, а после ухожу с поста через ещё два года, когда повзрослеет уже Флора. Даты на бумагах о свидетельстве о рождении и календарь над столом легко сопоставить. С квартирой тоже интересно выходит — сама Донна жила доселе в каморке, на что указывал договор о продаже маленькой гостинки, и позже оказалась прописана в двушке тёти и дяди после их смерти. В принципе, это все неплохо, особенно для вчерашней школьницы — аттестат об окончании среднего образования в приходской школе имени святой Венессы датирован двумя годами ранее опекунства над кузинами. С родителями уже Донны как-то все мутно — свидетельства о смерти, разводе, переписки имущества на некую Норму и так далее… В это время организм начал подводить, поэтому я все убрала обратно и легла в постель. Так как я пока больная, то положен покой! Правда, мне было очень плохо. Тошнило неимоверно, немного трясло и морозило. Надеюсь, это стоило того, Донна! С горем пополам я заснула и проспала бы ещё, наверное, сотню лет, но мой чуткий сон разрушил детский топот и смех — входная дверь с прихожей располагалась близко с проемом в кухню. — Тихо, Донну разбудишь! — шикнула девочка. — Ой да она как убитая спит! — отмахнулась вторая. Ха-ха, забавно, на самом-то деле, получается. Как убитая. Значит, это и были те самые младшие сестрички. Подозрительно откуда-то возвращающиеся в девять вечера, если судить по тикающим деревянным настенным часам. — Разбудили-разбудили, — прокряхтела я. — Ой, — выглянула та, что с волосами на оттенок светлее. — Кло была права, эх. А ты чего такая бледная, Донна? — Да так… отравилась, — ответила я. Не говорить же, что передозировка таблетками. — А вы откуда пришли? — У Норы засиделись, — выпила воды пришедшая на кухню Клорис. — А что? — Так, интересно… Не боитесь поздно ходить? — взглянула я на сумерки за окном. — Да что с нами случится, — отмахнулась Флора. — Я спать. Клорис же осталась на кухне, с кружкой чая и бутербродом на столе. Она, поглощенная книжкой с цветочками на обложке, вообще не обращала внимания на окружающий мир, включая меня. Обидно стало, но Клорис вроде как двенадцать, неужели переходный возраст разгорался?.. Впрочем, неважно. Я и так лежала больная совсем.