We are not here to fuck spiders... or are we?

Мерзость. Тав морщит нос и хмурит брови, сжимая цепкими пальцами узкий подбородок. У него когда-то было красивое лицо. У него когда-то были красивые губы, которые хотелось бы кусать, и красивые темно-красные глаза, и точеное страдальческое лицо. Ноги у него, наверное, были длинные и крепкие, сильные. Все это у него когда-то было, до того, как он стал богине противен. Теперь же черные глаза на лбу асинхронно моргают, и он нервно переставляет тяжелые паучьи лапы, проседая и наклоняясь так, чтобы Тав удобно было смотреть на него сверху-вниз. Она кривит губы. Трогает его изуродованное лицо только самыми кончиками пальцев, ведь прижаться к оскверненной коже всей ладонью слишком гадко. Уродство. Насмешка над прекрасными восьминогими детьми Ллос, напоминание о том, как страшен ее гнев, как страшно подвести ее, превратиться в это. Черные паучьи глаза смотрят на Тав. Пара потускневших эльфийских глаз смотрит на нее тоже, но нервно, тревожно, будто чего-то ища. Дитя Ллос не стало бы так смотреть никогда, так смотрят эти пушистые четвероногие звери поверхности, машущие хвостами и нуждающиеся в хозяине. Он переставляет ноги, ниже пригибая тяжелое брюхо к земле. — Как же ты гадок Королеве, — говорит она на родном языке, и он дергается, фокусируя на ней взгляд. Когда он слышит о Королеве, он думает не о той, о ком думать нужно. Грязный, паршивый, уродливый, все еще смеющий дышать, смеющий жить, отринувший ее… — Королеве? — его голос садится. — Насмехаться надо нами значит насмехаться над Абсолют, — рычит он сквозь зубы, дергая головой из-под руки Тав. — Она нас выбрала, она… Тав хочет плюнуть в его поганое лицо, но слюны жалко. Она крепче стискивает пальцы на подбородке, не давая ему отодвинуться. — Конечно, — говорит она, с трудом разжимая зубы. Богохульные речи из ее рта на вкус как дерьмо, но она уговаривает себя, что это необходимый обман, и Ллос об этом знает. Ллос знает и о нем. Тав чувствует ее омерзение в своих костях, ее тошноту. Одно его существование, каждый его вдох, каждое движение — все равно, что пощечина, которую богиня терпеть не должна. Тав наклоняет его лицо, давя пальцами на челюсть, склоняет его той стороной, на которой моргает наибольшее количество глаз. Он поддается, только ноздри хищно трепещут. Магический белый свет от фонаря пляшет на его неровной коже, бликами отражается в глазах. — Идем, — говорит драук. — Королева ждет. Королева ведет нас. Идем. Тав отпускает его, и он выпрямляется, шумно переставляя ноги. Когда он отворачивается, она вытирает руку об одежду. *** Тав находит драука в закутке на вершине одной из башен с наружной стороны. В ее костях и мышцах все еще звенит сладость битвы, и никак не способное улечься возбуждение ворочается где-то в животе. Остальных она оставила помочь бывшим раненным пленникам и улизнула под предлогом проверить, не остался ли кто из абсолютистов снаружи. Почти не соврала. Просто искала она одного конкретного. Драука потрепало. Не все пленники остались в башнях, кто-то успел уйти, когда заварушка только началась. Должно быть, нарвались на него, и досталось в итоге именно ему. Когда она находит его, драук сидит под одним из своих любимых фонарей, висящих на балке высоко над его головой. Дышит он тяжело и медленно, и Тав замечает не сразу. А когда замечает, сразу же вскидывается и пытается привстать. Паучьи ноги его плохо слушаются. Он где-то потерял одну пару, те, что задние. С учетом того, как он не пытается кинуться на нее, а только смотрит, Тав предполагает, что он все еще считает ее за союзницу. Она внутренне фыркает. — Они предали Королеву, — говорит драук, но не о ней. Пока что. — Они не проявили к ней уважение, они… Он нервно оглядывается и снова пытается привстать, тяжелое тело поддается ему с трудом. Тав смотрит за его смешными попытками несколько секунд, почти не дыша. — Королеву? — переспрашивает она и взмахивает рукой. Тав хорошо умеет колдовать. Дома она часто использовала творящие паутину заклинания, чтобы обездвиживать тех, кого собиралась наказать кнутом. Сейчас она делает то же самое. Драук издает звук растерянного удивления, когда она сковывает и вздергивает вверх его руки. — Что они делают? — шипит он. Его запястья оплетены теперь толстой паутинной массой, руки вздернуты и закреплены у той самой балки с фонарем. Он мотает головой, трясет грязными волосами, скалит зубы и пытается рваться из пут, но у него ничего не выходит. — Что они… Он затыкается, да так резко, что зубы друг о друга щелкают. — Предатели Королевы! — вопит он в следующее же мгновение, изгибая тело, точно червяк, пытаясь вырваться и роняя проклятия из гнилого рта. — Они не могут нас тронуть, она нас защищает, она!.. Тав морщится. Этот богохульник все еще смеет ныть о ней. — У тебя может быть только одна Королева, — говорит Тав, и драук смотрит на нее во все глаза. И щерится, поднимает верхнюю губу, обнажая клыки. — Одна королева? Эта паучья сука?.. Тав бьет его по лицу наотмашь. Драук не вскрикивает, но дергается всем телом, бестолково пытается опереться на плохо слушающиеся конечности, но Тав не позволяет это сделать. Она наступает ногой на сочленение левой из первой пары ног, и давит всем своим весом. Хитин опасно хрустит, драук шипит. Он рвется, пытается вырвать руки, но остается на месте. В кулаке она сжимает его грязные спутанные волосы, сальные настолько, что ладонь тут же становится липкой. Она морщится, ей гадко, ей мерзко, он ей отвратителен, его не должен носить ни один план существования. Тав дергает его волосы, вынуждая его прогнуться назад, отклоняясь, и нависает над ним, так и давя ногой на сочленение, грозясь вывернуть его в обратную сторону. Он уже лишился пары ног, и ему теперь тяжело держать равновесие, от потери еще одной сильно хуже не станет. — Ты грязная паршивая блядь, — плюется она, переходя на родной язык, на котором все звучит правильно и так, как нужно. — Неблагодарная отринувшая Ллос шлюха. — Ллос может подавиться своим ядом, — шипит драук в ответ, лихорадочно блестя глазами, и Тав задыхается от божественной праведной ярости. Паучью ногу она ломает с громким треском хитина. Кричит драук пронзительно и зло. Хорошо. Тав любит визгливых. — Зря она повелела, чтобы ты превратился в это, — говорит она. — Тебя стоило удушить в колыбели. Он разъяренно рвется из рук Тав, скалит гнилые зубы, поднимая верхнюю губу, и яростно горит глазами. Тав он омерзителен. Ей хочется разорвать его, измарать, обесчестить еще сильнее, чем он уже обесчестил сам себя. Хочется растоптать, присвоить и изломать, чтобы он рыдал у ее ног, захлебывался слезами и умолял о смерти, потому что только он этого и достоен. Тав облизывает сухие губы, не замечая, как участилось дыхание. Она обходит его, смотрит на вздрагивающую спину, на то, как часто расходятся ребра от быстрого дыхания. Смотрит, как хорошо видимая линия позвоночника, покрытая темно-серым хитином, переходит в большое паучье брюхо. Тав кладет на него руку, оглаживает большой круглый бок и, не дыша, трогает паутинные бородавки на конце брюха. Драук негромко всхрипывает от прикосновения. И Тав давит на паутинные бородавки, собранные на конце брюшка, пальцами, смотря, как он прогибает спину и подается назад, шипя. Они очень маленькие, если сравнивать с размерами всего тела, и под руку ложатся ладно, и Тав сначала вжимает в них три пальца крепко, проминая, дожидаясь ответной дрожи, трет и отводит ладонь — и тончайшие ниточки паутины, еще не сжавшиеся в одну нить, тянутся, прилипши к ее коже. У нее сохнет во рту и изо всех сил сладко съеживает где-то в районе матки. Считается, что драуки или не умеют плести паутину вообще, или, если они все же способны, то их шелк ни в какое сравнение не идет с настоящим паучьим. На ощупь, впрочем, вполне себе обычная паучья паутина. Она гонит от себя эту крамольную мысль и давит на паутинные бородавки еще раз, добиваясь сбитого дыхания и хриплого скулежа. Паутина, которую она вытягивает, сразу же прочнеет на воздухе, превращаясь в единую довольно толстую, очевидно толще, чем у настоящего паука, нить. Только гораздо менее прочную. Это Тав выясняет, когда обрывает ее резким движением, и она поддается без малейшего усилия, хотя на вид она такая, словно должна выдержать вес целого драука. Драук скулит — не от боли. У Тав волоски на руках поднимаются дыбом. Должно быть, это еще одна сладкая насмешка жестокой Ллос. Размножаться драуки не способны, их можно только создать. И если подобие удовольствия доступно им лишь так, при создании их жалкой недопаутины, то эти существа еще более омерзительны, чем Тав думалось. Она играется так еще немного, слушая сдавленные проклятия, рассыпающиеся из гнилого рта и смотря то на ниточки паутины, то на то, как гнет драук крепкую спину. Тав расправляет пальцы и шлепает по железам всей ладонью, вырывая звук громче, тоньше и выше. Она шумно втягивает воздух носом, кусает щеку с внутренней стороны и шлепает его еще раз, звук выходит чуть глухой. От всякого прикосновения выделяется все больше паутины, липнущей к ее пальцам. Она неприятно стягивает кожу. Тав вытирает руку о бок и легонько хлопает по нему, снова обходя драука. Она теперь опять останавливается напротив его лица. Хитин прикрывает грудь и бока, но обнажает беззащитный живот. Кожа там почти серая, но с теплым отливом, как и на лице. У него очень необычный для дроу цвет кожи, почти как у эльфов и людей с поверхности. Тав опускает на него руку, кладет на грудь всю поверхность ладони и, прижимая, ведет вниз-вниз, по мягкому вздрогнувшему животу. Контраст жесткого хитина с живой кожей поднимает внутри нее такую внезапную сносящую все бурю, что сбивается дыхание, и Тав, почти не дыша, кладет руку меж педипальп, отталкивая их в сторону. Одна из них тоже сломана, и драук шипит, бестолково пытаясь ими закрыться. Тав на это внимания не обращает. Она царапает рукой жесткий хитин там, где у обычного мужчины был бы лобок. У пауков — настоящих пауков — все устроено не так. Тав это хорошо знает. Но перед ней ненастоящий паук, перед ней просто уродливый мутант, недокопия, пародия, слепленная из жалкого создания с его жалким членом. Тав находит пальцами стык хитиновых пластин, поддевает их, думая, что хорошо было бы их обломить. Хорошо было бы вскрыть его, точно сундучок со старым тряпьем, сорвать замок, оставить голое розовое пульсирующее мясо. Ее продирает сладостной дрожью. — Какие же они дрянь, — говорит драук низким голосом, давя из себя усмешку, и Тав вскидывает взгляд на его лицо. Он смотрит на нее всеми глазами, не моргая, держит верхнюю губу поднятой, показывая клыки, а обращается все еще как будто не к ней, а к тому, кого зовет своей «королевой». — Плюются ненавистью, а хотят… Тав жалеет, что у нее нет кнута под рукой. Вместо него она срывает с пояса кинжал, не вытаскивая его из ножен, и бьет драука всем его весом по лицу. У него дергается голова и вырывается глухой вскрик, обрывающий слова, которые она не желает слышать. Она видит, как из одного из черных глаз вытекает влага, и кровь течет у драука по губам. Тав бьет его еще раз, наотмашь. Голова дергается в другую сторону, на этот раз почти беззвучно. Повисая на паутине, он выплевывает выбитый клык изо рта. Это нисколько не помогает Тав уложить всю ту яростную возбужденную бурю внутри, а только распаляет ее сильнее. Она вынимает кинжал из ножен, отбрасывает их и легонько стукает кончиком лезвия по хитину на груди. Драук слегка вздрагивает, снова пробует оскалиться и негромко рычит. У него изо рта и носа течет темная сильно пахнущая кровь. Тав опускает руку с зажатым в пальцах кинжалом ниже, ведет лезвием по хитину вниз. Прикосновение ложится на напряженный живот, мягкий, беззащитный, так легко будет вогнать в него острие по самую рукоять и вспороть драуковское брюхо. Он сипит в ответ на то, как Тав давит сильнее, оставляя белесую полосу вслед за кончиком лезвия, но кровь она ему не пускает. Пока что. Она поддевает стыки хитина внизу, там, где у обычного дроу был бы пах, кончиком лезвия и, помогая себе второй рукой, вбивает его глубже, а потом проворачивает, пытаясь поставить на ребро. Хитин поддается с трудом. Драук сначала издает странный кряхтящий звук, а потом срывается на сиплые подвывания. Среди них Тав различает надсадное бормотание: «Нет-нет-не-нет, пусть Ее Величество велит ей не делать этого, пусть Ее Величество велит ей не трогать, нет…». Тав морщится, вскидывает вторую руку и ловит его под челюстью. Она стискивает его лицо в пальцах, вынуждая вскинуть голову и посмотреть на себя, и шипит: — У тебя есть только одна Королева, безмозглый ты червяк. Она срывает хитиновые пластины между дрожащих от боли педипальп, обнажает яркое розовое мясо. Крови нет, как если аккуратно снимать у обычного эльфа верхний слой кожи, но пульсирующее, чувствительное, беззащитное и такое яркое даже в полумраке так и влечет к себе. И Тав кладет туда руку, проминает пальцами, вырывая скулеж и шипение, жалобные ругательства. Здесь же, под хитином, был скрыт член. По виду он мало отличается от члена обычного дроу, разве что цветом так же не обычен, как вся остальная кожа. Он всегда надежно сокрыт под слоем хитиновой брони, лишая драуков возможности удовольствия. До него никак по-другому не добраться. Только расковыряв и содрав хитин. Так что он должен быть Тав благодарен за эту возможность, которую она ему благодушно дарит. Он ее, конечно, не заслужил. Она сжимает член в кулаке, выкручивая руку так, что драук вскрикивает и дергает бедрами, стремясь избежать боли. У него все равно стоит, и Тав кривит губы, давя тошноту и намокая. Еще одна большая насмешка Паучьей Королевы — обратить в монстров, но оставить напоминание о том, кем они были, чтобы никогда не забывали своего места. Обратить в монстров, оставить их при этом мужчинами, но лишить того единственного, чем мужчина может быть полезен. Оставить им член, эту по недоразумению вывалившуюся наружу противную взору кишку, но лишить всякой возможности прийти к финалу и излиться. Несмотря на свой облик, несмотря на то, как он предал Ллос, он все еще остается просто мужчиной — жалким, неполноценным ведомым похотью созданием, плевком в чрево любой матери, которой не посчастливилось родить сына, оскорблением для взгляда любой дроу. Они противны Ллос самим своим рождением, они должны всю жизнь на коленях ползать, умоляя ее о прощении, но в иных находится столько наглости, столько спеси не просто поднять голову, но и громко кричать о том, что они отвергают Паучью Королеву, что она им не указ. За свою жизнь Тав лично выстегала многих таких спесивцев, шлюх и богохульников. Выживших она обращала в драуков, всякий раз внутренне содрогаясь и приходя в мучительный благоговейный восторг от жестокости насмешки Паучьей Королевы. Что может быть более жестоким, чем позволить дроу приблизиться к священным паукам, но при этом обратить их в жалкое их подобие? Позволить лишь кончиками волос прикоснуться к божественности и обрушить до самых низов? Тав любила пауков. Драуки вызывали в ней самые противоречивые чувства внизу живота. Она никогда никому не признается в этом даже под самыми страшными пытками, но их искаженные тронутые гневом богини черты приводили ее в такое состояние, до какого не могли довести самые дорогие проституты с их умелыми руками, длинными языками и заискивающими улыбками. Но никогда она не была к драуку так близко. Никогда она не прикасалась к ним и тем более никогда их не трахала. Мысль прошивает все ее нутро дрожью. Скованная условностями и правилами, дома она не могла позволить себе опуститься до того, чтобы прикоснуться к драуку. Так ей тогда казалось. Хоть, согласно Ллос, сильнейшая берет то, чего желает, определенные вещи все же были вне досягаемости. Некоторые вещи просто непринято хотеть. Но сейчас все остальные дроу далеко. Нет рядом знакомых ей жриц, которые бы увидели, пустили бы слухи о ее воняющем затхлостью и слабостью увлечении. Они далеко, а драук — близко, скулит прямо под ее рукой. И Тав снова смотрит на прикрытую хитином грудь, на обнаженный вздрагивающий живот, на горячий член, сжатый в своей руке. Драук не дышит, нервно подергивает сломанными паучьими лапами, пробует переставлять целыми, но так и не встает, не поднимает с земли тяжелое брюхо. И она решает, что она может. Что она имеет на него право — по рождению, по статусу. Она — жрица Ллос, она служит Паучьей Королеве всю свою жизнь, и кому как не ей наставить на путь истинный сбившегося с него недалекого потаскуна, который счел себя достойным выбирать, перед кем преклонять паучьи колени. Драук наблюдает за ней, не моргая, завесив лицо сальными волосами. Он медленно тяжело дышит с прихрипами. Педипальпы нервно подергиваются. — Королева этого не допустит, — шипит он и поднимает взгляд на фонари, разгоняющие мрак. Мозгов у него действительно маловато. Что ж, от драука и мужчины ждать большего было бы просто глупо. Тав всегда говорили, что она слишком верит в лучшее. Ничего. Некоторые понимают что-либо, только когда в них это вбивают. Вбивать Тав умеет. Она тянется к ремню. Хлыста у нее нет, но… надо было сразу додуматься. — Кто твоя Королева? — спрашивает Тав мягко, наклоняя голову вбок, и наматывает конец ремня на запястье. Бляху она оставляет висеть. У него дергается верхняя губа, но он не отвечает сразу, будто в его голове начинают, наконец, шевелиться какие-то мысли. — И что она не допустит? Она бьет его не до крови, но кожа на напряженном животе сначала приятно нежно розовеет, а потом агрессивно краснеет. Он не сразу начинает кричать, но, когда начинает, это красиво несмотря на слишком уж звонкую визгливость. Следующий удар приходится меж педипальп, по стоящему члену и мясу, и драук взвизгивает и дергается в путах всем массивным телом. Паучьи ноги вздрагивают и приходят в неуклюжее движение. — Сиди смирно, — велит Тав холодно, и он действительно замирает, застывает, смотря на нее всеми распахнутыми глазами. Надо же, неужели вспомнил, как нужно вести себя при жрице Ллос? Неужели в его тупой голове родилась-таки мысль о необходимости ее слушаться? Тав проверяет это, нанося новый удар по тому же месту. Ей нравится, какой вырывается изо рта драука крик и как он снова дергается, но на этот раз непроизвольно, без попытки встать и отползти. От нового удара его продирает нервной дрожью, но боль нисколько не заставляет его член упасть. Он, кажется, только сильнее наливается кровью без возможности найти из этого возбуждения выход. Мужчины могут сколько угодно скулить о том, как плохо с ними обращаются, набивая себе цену, но на самом деле всем им просто нравится боль — даже таким изуродованным и измененным. Своей сути он, впрочем, нисколько не поменял. Тав отбрасывает ремень, плохо сдерживая возбужденную дрожь в пальцах. Она не раздевается полностью, но штаны все-таки приходится с себя сбросить. Вслед за тканью тянутся густые ниточки натекшей смазки. Ее так много, что что-то внутри нее ее укоряет: как она течет и для кого. Но этот внутренний голос, звучащий на родном языке, Тав затыкает. Ей не до него. Она поглощает драука всей собой за раз, вталкивая холодный воздух в легкие. Ей не становится больно, она мокрая настолько, что не чувствует и намека на трение. И ей немного обидно, что так драуку ни капли не больно тоже, но это поправимо. Царапать его очень неудобно. Хитин на груди слишком жесткий, на плечах и спине — тоже. Тянуться до живота из такой позы не лучшая идея. Он рокочет негромко, слишком тихо. И Тав, недовольная этим, вминает палец в один из паучьих глаз. Драук, зашипев, дергает головой, пытаясь вывернуть лицо, но она сжимает его под челюстью и давит-давит-давит, пока он не дергает головой сильнее, пытается ее укусить, поймать зубами пальцы. Тав сжимает зубы от того, как сводит напряженные бедра от быстрых движений. Отвыкшие за столько недель мышцы просто горят, и ей недостаточно, ей мало. Мало его скулежа, его визгливых криков, мало несчастных глаз и даже этого бестолкового члена мало тоже. Он и так бесконечно уродлив, куда уж больше, — только поэтому Тав не выдавливает глаз окончательно. Она отнимает пальцы, смотря, как он часто-часто моргает, и бьет его по лицу — раз, другой, прямо по черным глазам, пока они жмурятся и слезятся. Ей мало. Она опускает руку, чтобы прикоснуться к себе, прижимает пальцами клитор, вздрагивая от того, как ее сразу же сжимает. Так за драука неудобно держаться, и двигаться ей тоже сложно. Она никогда не любила стоя, но с этим по-другому никак. Его не разложишь на спине. Она теперь понимает, почему их не принято трахать. Неудобно, но хорошо. Он приятно прохладный, этот драук. Хитин греется только от тепла кожи Тав, у него прохладная кожа, даже частое дыхание выходит прохладным. Пылает он только внизу, куда, должно быть, стеклась вся-вся кровь, будто его искореженное тело помнило, как это все должно было работать, когда оно было еще нормальным. — Кто твоя Королева? — спрашивает Тав, трахая его, поглощая до упора и стараясь прижать пальцы к клитору сильнее. Она слишком мокрая, и рука то и дело соскальзывает, и это раздражает-раздражает, вынуждает двигаться резче. Он ничего ей не отвечает. Чувствуя, как она близко, Тав одергивает от себя руку и вплетает мокрые пальцы в его волосы, чтобы заставить приподнять голову. Так удобнее смотреть в его лицо. Она почти думает о том, чтобы укусить его прямо в губы. Но этого она, конечно, не сделает. Он не заслужил. Тав дрожит всем телом, запрокидывает голову и держится за его волосы, ловя воздух ртом. Оргазм прошивает все тело разом, огромный и тяжелый, заставляющий сладостно сжиматься внутри. Когда она отстраняется, то переспрашивает: — Что Королева не допустит? Драук не отвечает, медленно моргая. Он выглядит оглушенным и растерянным, и выражение лица у него смешное. — Я тебя не убью, — говорит Тав. Драук смотрит на нее из-за завесы волос дикими блестящими глазами. Он раскрыт до нутра. Грешно и грязно меж паучьих ног, которых невозможно стыдливо свести, зияет развороченное розовое мясо. У него так и стоит — налито кровью, опасно потемневше цветом, но совершенно, до смешного бесполезно. Он все еще блестит от ее влаги. Он неспособен на удовольствие, он его не заслужил, он его недостоин и никогда больше достоин не будет. Он должен быть благодарен за те крохи, сметенные с хозяйского стола, что получил с ней. Она отступает на нетвердых ногах, встряхивая головой и дыша полной грудью. От былого удовольствия остается приятное сладкое послевкусие томления. У нее слегка кружится голова, но это быстро проходит. — У тебя будет время помолиться Паучьей Королеве.