Небеса – не место для ангелов

— Где ты будешь праздновать День Благодарения? — спросила Габи, поставив перед Дэном тарелку с блинами. — Не знаю, наверное, поеду к родственникам в Мэйн, — на автомате соврал он. — А хочешь, поехали со мной? Мои живут в Дезерт Хот Спрингс, будет вся семья, человек двадцать или тридцать. Наешься на год вперед, как минимум. Вопреки опасениям, Габи не предпринимала попыток взять Дэна штурмом, скорее, приручала его с терпением и вниманием заклинателя змей. Мягкая сила, да. Вкусные завтраки, стерильная чистота общей ванной, ласковые и ненавязчивые прикосновения к плечу или к руке, никакого вторжения в личное пространство. Дэну приходилось разыгрывать роль рыцаря печального образа с разбитым сердцем, и, к его удивлению, роль эта отлично легла на душу. В самом деле, не хотелось никого и ничего. И дело было не столько в разлуке с Аштоном, боль которой оказалась удивительно кратковременной, сколько в том ночном кошмаре. Ужас странного сна со временем не сгладился. Может, потому, что в пыточной камере единственным узнаваемым чудовищем был Шэн. Это было абсурдно, это ничего не значило, но Дэн не мог не заметить в появлении Шэна какую-то скрытую логику. Как будто весь этот сон служил предупреждением. Будто его искалеченное сознание извлекло из тёмных глубин забвения обрывки давно утраченного знания и придало ему лицо, значение и медный вкус опасности — вкус крови, муки, смерти. Шэн звонил — Дэн не принимал звонков. Шэн присылал сообщения —Дэн оставлял их без внимания. Он вошёл в тупой механический режим: ранний подъём, занятия, тренажёрный зал, поздний ужин, ранний отход ко сну. Со сном тоже были проблемы: стоило закрыть глаза, и он видел влажные стены подвала и белое тонкое тело, прикованное к деревянной скамье. Казалось ему, что это он лежал распятым, открытым и беззащитным. Он ощущал тошнотворную мерзость чужих прикосновений, боль, отчаяние и горькое недоумение: почему я, почему со мной?.. Что, что я сделал не так, в чём провинился? Приходила на помощь электронная сигарета с сативой. После неё тело становилось мягким и податливым, выравнивалось дыхание, замедлялся заполошный пульс, и вообще всё замедлялось, становилось не важным и не страшным. Наступал тёплый и уютный покой, накрывал его тяжёлым одеялом. Если что-то и снилось ему, наутро он не помнил этих снов. Он много курил в это время, много учился и много работал в тренажёрном зале, а на большее не оставалось ни сил, ни желания. — Спасибо, Габи, — ответил Дэн, допивая кофе. — Но я, может быть, вообще никуда не поеду. Может, буду работу искать, денег нет ни фига. У вас в ресторане случайно нет вакансий? — Я спрошу, — кивнула девушка с улыбкой —загадочной и сытой. Она уже предчувствовала все перспективы такого сотрудничества. Когда Дэн вышел на улицу, направившись к припаркованной за углом машине, дорогу ему преградила знакомая фигура. — Что тебе, Шэн? — спросил, стараясь не глядеть в глаза. — Надо поговорить, — прозвучал строгий ответ. — У меня занятия… — Сейчас. Противиться приказу не было ни сил, ни желания. Дэн бросил ключи от машины, Шэн перехватил их коротким и верным движением. Точно так же он вёл машину — уверенно и плавно, на хорошей скорости. Вскоре они выехали за город. Справа раскинулось серое полотно океана, слева побежали к горизонту зелёные холмы. Дэн закрыл глаза, почему-то почувствовав тяжёлую усталость. Пусть этот странный парень отвезёт его куда угодно, пусть бросит в каменное подземелье, прикуёт к скамье. Пусть придут они, уродливые похотливые демоны. Он больше не будет бежать. Он бежал тысячи лет. Машина затормозила у небольшого дома, открытого океанским ветрам. Деревянный забор почернел и порос причудливым кружевом серебряного мха, краска на ажурном крыльце облупилась. Внутри было так же не ухоженно и странно уютно: старая мебель, потёртая шкура неизвестного зверя перед камином, клетчатый плед на скрипучем кресле-качалке, куда и уселся Дэн. Подземелья, кажется, не предполагалось. Шэн поставил чайник на чугунную конфорку, под ним распустились синие лепестки огня. Подвинул деревянный стул, сел очень близко. Осторожно взял его руку, накрыл своими ладонями, спросил: — Что случилось? Я чем-то тебя обидел? Пожалуйста, говори со мной, Дэн. Отчего-то страшно захотелось тепла, ласковой человеческой близости. Дэн повернулся, прижался лбом к чужому плечу. Сказал правду: — Мне страшно… — Ты мне не доверяешь? — Я тебя не знаю… Осторожные ласковые пальцы приподняли его подбородок, тонкие губы Шэна оказались очень нежными. Поцелуй получился странно невинным, почти детским. Именно таким, как нужно. Потом они пили крепкий душистый чай, потом сидели в обнимку, накрывшись одним колючим пледом, на веранде с видом на океан. Дэну казалось, что он сдался, покорился чужой воле, и это было хорошо и правильно. Страха больше не было, потому что судьба держала его в ладонях, приняв образ странного парня с азиатским разрезом глаз и осторожными руками. — Ты голоден? — спросил Шэн, касаясь его виска губами. — Нет, — ответил Дэн и потянулся за поцелуем. Ладонь Шэна легко гладила его бедро, поднимаясь всё выше, всё глубже и настойчивей становился поцелуй, но над серым холодным океаном они были одни, а под старым пледом было тепло, и некого было им стесняться и страшиться нечего. Тихо вжикнула молния, скользнули по тёплому животу прохладные пальцы, ласково обхватили горячее и влажное, и Дэн не сдержал стона, выдохнул в нежные губы: да, да! Да, пусть всё катится к чертям, лишь бы не вечная разлука, пусть потом, не сейчас… Да, ему нужен именно этот странный парень, потому что он чужой и сильный, потому что его можно бояться и желать, а вот жалеть не нужно. Да, покоряться чужой силе не стыдно, а радостно и немного жутко, и скорей бы этот парень уже сделал с ним всё, о чём можно только мечтать на открытой веранде старого дома с видом на закат. Уже вечер? Куда же пропал день, куда пропала вся жизнь, отчего они не встретились раньше? Впрочем, ещё не поздно. Низкие и плотные облака ещё отсвечивают лиловым, ещё не нужно включать свет в маленькой спальне с тёмными дубовыми балками под потолком и самое время сдёрнуть прямо на пол это лоскутное одеяло и раскинуться на тёмной простыне: вот — смотри, бери, люби… Дэн знает, белым золотом светится его кожа в сумерках заката — смотри, темнеют приоткрытые губы — бери, сладкая судорога сводит узкие бёдра — люби!.. Обнажённый Шэн прекрасен, его кожа — янтарь и старинное золото, длинные пряди его волос — полог ночи. Дэн закрывает глаза и разводит колени, вскидывает над головой покорные руки — он готов, он воплощение желания и соблазна, он знает это как никогда. Он ощущает тяжесть чужого тела, длинного и тонкого, призывно приподнимает бёдра, отвечает на жадный поцелуй. Влажные губы впиваются в шею, ласкают ключицы, почти болезненно сжимают соски и, будто обессилев, скользят по груди и животу. Нет, Дэну этого мало, он хочет другого, но его никто не спрашивает. Чужие губы обхватывают его плоть, сжимают горячо и властно, и Дэн не выдерживает — впивается пальцами в шелковистые пряди, прижимает к себе, чтобы глубже, сильнее, быстрее!.. Разрядка так оглушительна, что с минуту он просто лежит, парит в немой блаженной невесомости. Шэн рядом, он шумно дышит куда-то в живот, его рука на груди подрагивает. Дэн медленно приходит в себя, ласково перебирает его волосы, гладит шею и плечи. И одним движением бросает Шэна на спину. Он ответит на любезность. Он сумеет доставить удовольствие — мало на свете людей, способных сравниться с ним опытом и мастерством, а уж в страсти ему и вовсе равных нет. Потом они долго молча лежали, сплетясь в ленивых полусонных объятиях, касаясь друг друга легко и ласково. Стемнело, и в окно заглянула луна, осенняя, неяркая в тени прозрачных облаков. Люди как-то называли эту луну: охотничья, бобровая, морозная? Воспоминания сплетались со сном, в котором он уже видел эту полную луну, зацепившуюся за зубцы старой башни, видел высокие стебли сухой травы, серебристые от инея, дрожащие от дыхания близкой зимы. А потом на его плечи легло тяжёлое и тёплое одеяло, ласковые губы коснулись виска, послышался тихий шёпот: «Спи, мой ангел». И он заснул, как умеют только дети да беспечные люди: без сновидений и без тревог. Он проснулся глубокой ночью, в полной темноте, и не сразу понял, где он находится. В короткое мгновение между сном и явью он содрогнулся от ужаса, от почти физического ощущения холода каменных стен и присутствия жутких теней — чёрных на чёрном, окружающих его, беззащитного, подкрадывающихся всё ближе… Но в следующую минуту он уловил звук близкого дыхания, тёплого и спокойного, а следом за ним и другие мирные и добрые звуки: далёкий шорох морского прибоя, тихие вздохи и поскрипывания старого дома, мерное тиканье простеньких часов на каминной полке. Он улыбнулся ненужным страхам, постепенно различая в темноте угольно-серый прямоугольник ночного окна, неясные очертания фигуры, спящей с ним в одной кровати. Но память не поверила мирным образам, признакам покоя и тепла, она уже начала свой короткий путь, чтобы вернуть его в тёмные дни, где были и каменные стены, и демоны в облике людей, или же люди, одержимые демоническими страстями, — это как посмотреть. Он жил тогда на самом севере Франции, в месте, странно похожем на Санта-Круз, если уж разбираться. Такие же крутые утёсы омывались холодными серыми волнами, такие же кривые кедры цеплялись корнями за песок и гранит, так же поднимался над морем плотный туман, стелился над землёй, слезами стекал по оконным стёклам. Дэн не располагал тогда особенными богатствами, но его небольшого капитала хватало на три-четыре поместья, где крытые потемневшей черепицей дома помнили деда нынешнего хозяина, похожего на него как две капли воды, где за лошадьми ухаживал старик, с которым полвека назад он охотился на чаек и волочился за мельниковой вдовой, где ничего не менялось, и жизнь застыла мошкой в янтаре. Как его звали тогда — Андрэ, Натаниэль, Шарль? Пусть будет Андрэ, шевалье де Кермаген, который, получив неясные сплетни из столицы, им не поверил. Если ты живешь в году 1789, ты не знаешь, что это за год, что это за время и что это за век. Ты думаешь, что Париж далеко и живут там странные и беспокойные люди, а здесь, на краю земли, сегодня, завтра и сто лет спустя холодные волны всё так же будут биться в крутой берег, и каждой весной ласточки будут возвращаться в гнёзда под крышей старого дома. Но вести становились всё тревожнее и злее. Пала Бастилия, чернь освободила всех узников и перебила стражу. Куда смотрят король и все его министры? Право, эти бездельники и извращенцы довели всё-таки страну до ручки, как и предрекали рассудительные помещики и капитаны рыболовных судов во всех тавернах от Бреста до Нанта. Пошли слухи, что в Провансе, на юге Пуатье и в Оверни заражённые революционной чумой крестьяне принялись жечь и грабить поместья. Но и это не встревожило Андрэ де Кармагена, ведь в Провансе жили люди нервозной натуры, склонные к разного рода истериям, и ему ли этого не знать. Он послал в Париж одного из слуг порасторопнее и тотчас же забыл об обычной чуме с юга. Слуга не вернулся, зато появились странные люди, утверждавшие, что вековой уклад разрушен, дань господам можно не платить, воинскую повинность не отбывать, а земля теперь принадлежит всем, а, следовательно, — никому. Неторопливые бретонские арендаторы на провокацию не поддались и осенью, убрав урожай, по обычаю привезли в поместье бочонки сидра, окорока, круги колбас и ящики с румяными яблоками. Управляющий поместьем, которого Андрэ помнил румяным младенцем, а спустя сорок лет принял на службу дородным господином с хозяйственной жилкой и непреклонным характером, остался доволен. А следующим летом его повесили на ветви векового каштана во дворе усадьбы. Сам Андрэ этого не видел. Его, избитого до полусмерти и закованного в кандалы, увезли в чёрный замок Сент-Мало. Да, именно там и была эта камера с серыми каменными стенами, поросшими чёрным мхом, с охапкой прелой соломы на полу и крохотным оконцем под самым потолком, откуда по утрам заползал такой знакомый туман. Едва оправившись от побоев, Андрэ хохотал до слёз: глупые дети, бабочки-однодневки, тени на ладони его вечности, неужели они могли его чем-то удивить? Он выжил в чумном кошмаре Лондона, он помнил падение Акры, неужели крысы и тараканы, голод и холод тесного каменного мешка могли его испугать? Да, ему было смешно. А они были так серьёзны. Они действительно думали, что создали что-то новое, чего прежде не бывало, чему предстояло жить в веках. Его новый тюремщик, кажется, его звали Хемон, любил поговорить об идеалах свободы, равенства и братства, об угнетателях и угнетённых, о ярме помещиков и церковников и о том, как народ Франции, сбросивший это ярмо, заживёт свободно и счастливо. А потом он положил ладонь на бедро Андрэ, и тот понял, что новые идеалы недалеко ушли от старых, и пока в жилах мужчин течёт красная кровь, идеям революции придётся подождать. В Сент-Мало не было гильотины. Это чудо прогресса не дошло до туманных берегов Ла Манша. В Сент-Мало вешали просто и старомодно. Вешали по утрам, и каждое утро Андрэ слышал крики и проклятия, мольбы и рыдания, но не видел ничего, кроме лоскутка неба в крошечном окошке. Иногда небо было голубым, иногда серым, но каждый день приходил Хемон, приносил лепёшки, холодную свинину, кувшин сидра, завёрнутый в капустный лист кусок мягкого сыра. Каждый день он говорил о повешенных аристократах, их детях и жёнах, и о том, что лишь его, Хемона, влияние спасало от смерти помещика де Кармагена, тирана и деспота, угнетателя трудящегося народа. Потом он разворачивал плотное шерстяное одеяло, точным хозяйственным жестом встряхивал его над охапкой серой соломы и округло поводил рукой, указывая узнику его место. Андрэ смеялся и плакал, доводя своего тюремщика до звериного воя, до свинячьего визга, до жалких и мучительных судорог неутолимого желания. Там, на колючем одеяле, они менялись местами. Там Андрэ действительно становился тираном и деспотом: он наслаждался муками своего недостойного раба и милостиво даровал ему крохи утешения. Ни разу, ни на секунду не принимал он на себя долю жертвы насильника, горькую участь узника, бессильного перед волей тюремщика. И Хемон это знал. Он приносил ему еду и выпивку, как приносят жертву коварному и жестокому божеству. Однажды Хемон пришел ночью. Его руки дрожали так, что он едва смог развязать большой узел, в котором оказались старая поношенная одежда, потрёпанные башмаки, засаленный колпак. Запинаясь и затравленно озираясь, он изложил безумный план: Андрэ должен бежать. Подкупленные рыбаки переправят его в Англию. Там он поселится в деревушке вдали от побережья, где сгорающий страстью Хемон найдёт его вскоре. Андрэ даже не удосужился запомнить название этой деревушки. Целуя напоследок своего глупого тюремщика, он упивался собственным великодушием: ведь он мог свернуть ему жалкую морщинистую шею одним движением, однако оставил его жить. Надолго ли? Он не знал и знать не хотел. Направляя крохотную лодку прочь от тёмного берега, он не оглянулся. Он умел не оглядываться, этот чёртов Андрэ.