Во тьме закроются врата

Говорят, страшно далеко не когда ты одинок, а эмоции ощущаются не так, как раньше. И не когда радость не показывается на лице. Страшно, когда в толпе смеются, а тошно от этого тебе. Когда понимаешь, что в этот момент должна упасть сочувствующая слеза, но ничего не происходит. Эмоции забываются, превращая переживания в разочарование. Как в себе, так и в людях, не позволяя относиться к ним как раньше. — С добрым утром, господин священник, — помахал рукой пожилой мужчина неподалёку, — сегодня чудесная погодка. Даже когда сами люди не изменились, даже когда черты остались прежними, впечатления не возвращаются. — С добрым, — лицо озаряется спокойной улыбкой, — и правда чудесная. «Надеюсь, это скоро закончится.» — Не хотите отведать нашего пирога? Жена наготовила на всех, — продолжает старичок, сидя на лавочке. С каждым пройденным днём в окружении тех, кто тебя не понимает, ощущение, что ты в мире один, становится только сильнее. — С радостью подойду когда появится минутка, — даёт обещание Фёдор, зная, что выполнять его не хочется, — не проходил ли тут герой? Сильнее до тех пор, пока не становится противно смотреть на долю людей, судьба которых в твоих руках. — О? Видел, видел, — закивал дедушка, — он пошёл с Сорокой к огороду. — Вот как, тогда мне стоит его навестить, — улыбается священник, неспешно разворачиваясь, — благодарю за помощь. Ведь человеку, ведущему народ, не свойственно проигрывать. И Достоевский точно убедился, что лидеров-середнячков не бывает. — Да благословит ваш день всевышний, — заканчивает мужчина, когда слабая улыбка застывает на лице. И он никогда не признается, что в глубине души ненавидит мир так же, как и мир его. — Да, — глаза на мгновение закрываются, словно слова действительно оказали влияние, — пусть благословят нас всевышние силы.

Ведь невозможно поклоняться богу,

когда бог это ты.

✧⁠☆⁠｡⁠*✧⁠

— Почему тебя называют Сорокой? — рыжие пряди выглядят ослепительными на солнце. — А потому что я яркое и красивое люблю, — отзывается голос рядом, — вот твои волосы идеально подходят моим требованиям. Небольшая девочка с ирреальными тёплыми светлыми волосами, словно сошедшая с самих небес, шла рядом с довольной улыбкой. Держа в своей ладони ладонь Чуи, который, на удивление, своё разрешение на это дал сам, называемая Сорока не переставала поглядывать на парня рядом. Протянув долгое «хм-м», девочка не остановилась. Продолжая свой путь вверх по тропинке, в голове, похоже, раздался вопрос. — Тебя ведь не только героем зовут, не так ли? — повторила мысль вслух Сорока, — Должно же быть у героя имя. — Так тебя тоже, должно быть, не Сорока зовут, — съязвил Накахара, хоть на лице появилась ухмылка. — Боже, вы, взрослые, ужасно любите рушить все диалоги, — драматически долго вздохнула девочка. — Не рушил я ничего, — запротестовал Чуя, — вообще, кто сейчас идёт с тобой, хотя мог сидеть дома? — Нет у тебя дома, герой, — тут же перебивает вторая, — и кто тебя, так-то, прикрыл сегодня утром? — Ладно, я сдаюсь, — пожал плечами юноша, зная, что спор вывезти в свою пользу не сможет. Ведь единственное, что его спасло на рассвете — была именно Сорока. Когда Дазай скрылся за деревьями, а путь стоял исключительно к деревне, солнце уже начало подниматься. До рассвета оставалось не так много времени, когда челюсть сжалась, а ноги на секунду остановились, тотчас же начиная бежать. Когда просыпается Фёдор — непонятно, только неоправданные риски могут стоить серьёзных проблем. Через пару долгих мгновений взгляд всё-таки замечает деревню, ставя себе цель добраться до неё как можно скорее. — Хэй! — окликает детский голос откуда-то сбоку, заставляя в удивлении остановиться и повернуть голову. — Чё? — пробубнил юноша, пытаясь отдышаться и увидеть источник звука. Только никого, кажется, не было. Махнув головой и убрав с лица волосы, ноги зашагали в сторону голоса. В этом месте лес ненадолго заканчивался, открывая вид на поляну и небольшой холм с странными конструкциями сверху. Вся местность ограждена забором, ход к которому расположился по старой тропинке. Подняв голову вверх, взгляд заприметил девочку, которая, свесив ноги с ограждения, игриво махала рукой. — Привет! — продолжила она с озорным смешком, — Кем ты будешь? — А ты кто? — послышался встречный вопрос, когда брови неуверенно нахмурились. Девочка напоминала Элис. Уж слишком похож был голос, рост и такие же удивительно светлые волосы. Лишь вместо привычного красного платья, который когда-то подарил ей Мори, было лёгкое белое. «Удивительно, что она его ещё не порвала и не запачкала», — подумал Чуя, на некоторое время забывая, что спешил. — А я Сорока! — улыбнулась девчонка, — Дядя мне говорит, что ночью гулять в лесу опасно, знаешь? — Сидеть на перилах тоже опасно, тебе не говорили? — съязвил Накахара, ухмыльнувшись. — Говорили, но кто сказал, что я и первое правило соблюдаю? — пожала плечами незнакомка. — О? Нынче дети рискованные, — сделал вывод Чуя, — ты мне напоминаешь кое-кого. — Кого? — голова в любопытстве наклонилась. — Не важно, — отбросил тему юноша, только Сороке это не понравилось. Хмыкнул, а следом нахмурив бровки, она оттолкнулась, спрыгивая с забора и спокойно приземляясь на ноги, словно высота её не волновала. — Нет, это важно, — запротестовала девочка, неспешно спускаясь вниз по ступенькам. Уж точно обучение, как у Коё, — не уходи от темы теперь. — Ого, мной командуют мелкие, — драматически завёл Чуя, — слушай, у меня нет на это времени. — Давай тогда заключим сделку, — улыбнулась вторая, доходя до низа. — Ха, — удивлённо издал звук Накахара, словно предложение звучало абсурдно, — и что ты предлагаешь? — Очень просто, — девочка остановилась, спокойно подняв голову к парню и протянув руку, — я тебя прикрою перед господином священником. — Откуда ты… — Боже, взрослые такие дураки! — завела Сорока, — Слухи по деревни быстро расползаются! Думаешь, много у нас ярких рыжиков? — Допустим, — кивнул собеседник, — а с Фёдором ты как это связала? — Серьёзно не понимаешь? — спросила девочка с полным разочарованием в голосе, — Вот ты же герой? — И дальше? — Герой напрямую связан с священником, вот и пошли слухи, что вы сейчас проживаете вместе! — объяснила незнакомка, — А ночью он бы тебя не пустил, потому что запрет. — Ого, — ухмыльнулся Чуя, — а ты не так уж плоха. — У тебя совсем нет вкуса, если думал, что я плоха, — хмыкнула Сорока, — Вот я и поняла, что ты, скорее всего, сбежал. — Ладно, я понял, — перебил юноша, — что мне в этой сделке нужно сделать? — М-м, — задумалась девочка, поднеся ладонь к губами, — можешь помочь мне с огородом. — Хоть раз плюнуть, — довольно согласился Накахара, пожимая руку, — идёт. — А с тобой приятно иметь дело! — радостно отозвалась Сорока, беря ладонь парня в свою и начиная идти, — А теперь в путь. — Обязательно браться за руки? — У героев какое-то ограничение? — раздаётся встречный вопрос, с которым Чуя поспорить не может. — Нет, но это не значит, что я давал своё разрешение. «Воспитание, как у Дазая.» — Не ёрничай, герой, простое касание тебе не повредит, — слишком довольно ответила Сорока, не сбавляя темп. «Манера, похожая на Мори.» — Я бы советовал тебе не быть такой упёртой, — хмыкнул Накахара, хоть обиды и не было. «И одежда, словно подобранная Коё.» — Кто бы говорил! Всё это возвращало назад в Мафию, когда дни не ценились, а обычная рутина казалась слишком утомительной. В дни, когда Мори посылал за покупками для Элис, любили которую все работники. Время, когда Дазай, недовольно ворча, убирал со стола бумажные самолётики. И Чуя, в которого эти самые самолётики и должны были прилететь, но гравитация спасала от удара. Все мгновения, которые казались идентичными, оказались тем, что хочется вернуть назад. И Накахара точно знал, что напарник обязательно бы посмеялся с этого, назвав ситуацию до жути ироничной. Только рядом теперь был не он. И пусть характер не поменялся, пусть память осталась прежней, что-то изменилось. Словно невидимая деталь, которая привязала его к миру и не собирается упускать. Что-то, что Дазай будет проклинать в себе ближайшее время, а может с омерзением вспоминать и всю жизнь. Явно не тот, кого Накахара звал самым противным врагом, а после обязательно шёл на совместную миссию. Не тот, кто колко смеялся с названной рыжей кляксы, а после становился рядом и доверял второму свою жизнь. Это был не напарник с Мафии, не любопытная Элис и даже не сам Накахара. Ведь Чуя, которого юноша знал, имел гравитацию. Он носил раздражающее Осаму чёрное пальто, которое не падало с плеч даже при резких движениях. Он чувствовал себя кошмарно, когда использовал Порчу и так же странно себя ощущает, когда вспоминает, что в этом мире её нет.

Ведь бог в этом мире существует.

Только теперь это далеко не он.

✧⁠☆⁠｡⁠*✧⁠

— Чёрт! — выругался парень, открывая глаза всё в тех же четырёх стенах, — Да вы издеваетесь! Как это вышло Дазай не помнил — в глазах неожиданно помутилось, когда тело пронзила странная острая боль. А после — пустота. Ни шорохов, ни звуков, ничего. Странный щелчок, за которым следует звон, похожий на колокольчик и снова он один. Один в своих мыслях, не способный выбраться из непроглядной тьмы. Словно попал в завораживающий океан, зыбучие пески, выбраться с которых невозможно. Следом — секундный холодок, который моментально исчезает, когда глаза неспешно открываются. В нос врезается ужасный запах затхлой крови, от которой юноша уже успел отвыкнуть. Локти сгибаются, помогая себе привстать, только помогает это не сильно. Для полного восстановления требуется пару долгих мгновений. — Чёрт, — выругался Осаму, нахмурившись, — я снова умер. На улице, на удивление, утро. Не похоже, что б прошёл день — значит, проснулся раньше положенного. — Утро, — на секунду удивился он, когда осознание пришло в голову, — да быть не может. Глаза недоверчиво прищурились, тотчас же вставая. Ведь единственный способ понять сколько пришлось проспать находится на этаже выше. И путь предстоял близкий — к мальцу Ацуши, который дни считал намного качественнее Осаму. — С добрейшим утром, малыш-тигр! — вырывается у Дазая с яркой улыбкой, как только дверь открывается, замечая парнишку в углу. — Не называй меня так, — перебивает Ацуши без особого энтузиазма. В руке у него кусок затвердевшего хлеба, который юноша делил дольше положенного. — Прости-и, просто ты мне напоминаешь одного моего старого знакомого! — драматически протянул Осаму, — А ну, злой-малыш-тигр, на сколько дней у тебя осталось еды? — Зачем тебе это? — Должен же кошмарный дракон знать когда у дорогого заключённого закончится питание, — спокойная улыбка пугала. — Тебя это не должно волновать, — отрезал Накаджима, отводя взгляд и отпуская голову к еде. — Вот же, — тихо вздохнул Дазай, когда улыбка с лица испарилась. Глаза засияли угрожающе золотым, а крылья за мгновение расправились, тотчас же появляясь прямо напротив Ацуши. Накаджима, удивившись, не успел ничего сказать, когда рука схватила его за воротник. Пугающие глаза не излучали больше шуточного настроения, а вся дурь спала с лица, словно никогда не существовала. — Кх… — вырвался неясный звук от резкого движения, хмурясь и поднимая взгляд на пронзающие яркие глаза, — что ты… — А теперь слушай меня, — ровным тоном произнес Дазай, — в моей башне нет места тем, кто не уважает её законы. «Когда я успел сродниться с этим местом настолько, что б оно стало моим?» — Я…! — Правило второе, — перебил Осаму, заставляя холодок пробежать по спине, — заключённые всегда слушают хозяина. И ты не исключение. «Когда в башне появились правила?» — Да ты просто монстр! — злостно закричал Ацуши, — В тебе нет ни грамма человечности! — Человечности? Ха! — на мгновение удивился второй, тут же заливаясь не радостным смехом, — Как может быть человечность у того, кто не является человеком? — Ты бы мог быть с людьми! Ты просто трус, который скрылся ото всех и убивал каждого, кто к тебе приходил, — голос становился только сильнее, а ненависть брала вверх, — это ничтожно! — Да что ты знаешь о ничтожестве?! — перебил Осаму, перестав смеяться, — Сидишь в плену своего врага и думаешь, что своими философскими цитатами что-то изменишь, — голос пронзает каждую часть тела, — чуда не будет. Не тебе говорить о ничтожестве, Ацуши. — Я защищаю свой народ! А ты его уничтожаешь, чудовище! — Правило третье, — рука тотчас же схватила за шею, когда глаза начали светиться, словно самые яркие фонари, — не оскорблять хозяина башни. «С каких пор я знаю законы этого места?» От секундной хватки затылок юноши врезается в стену, морщась от боли. Неровные куски рвут одежду, а зажатая шея сковывает любое движение. Острые когти заходят в кожу, царапая участки тела. Дышать становилось трудно, когда каждый вздох стоил огромных усилий. — Особенно, когда твоя жизнь для меня ничего не стоит, — продолжил Дазай, не сбавляя хватку. — Ты…! — прохрипел Накаджима без возможности продолжить диалог дальше. — Да, я! Я, чёрт возьми, я! Ужасный дракон, которого ты ненавидишь каждой частью тела, тот, кого ждёт исключительно смерть, — процитировал Дазай, — я наслушался достаточно. «Почему всё кажется таким неправильным?» — Правило четвёртое, — неожиданно безразлично улыбнулся Осаму, отпуская шею второго, — отвечать на вопросы хозяина без упорства. — Кха! — закашлял юноша, хватаясь одной рукой за колено. С шеи тонкой струйкой бежала кровь, а следы от когтей обязательно оставят за собой шрам. Только уверенность в глазах держалась удивительно долго. Её хотелось вырвать, не видеть больше никогда и забыть, что такое существовало. Видеть бушующую надежду оказалось ужаснее, чем могло было — внутри появилось желание отнять и её. — Ублюдок, — единственное, что сказал Ацуши, неспешно убирая руку с шеи. — Правило третье, — улыбнулся Осаму, поднимая с пола исписанную карту для передачи посланий, — не оскорблять хозяина башни. Как жаль, что ты его забыл. — Стой! Ты не посмеешь! — О-о, ещё как посмею, — голос звучал ещё хуже, чем до этого, пробирая до мурашек и заставляя глаза округлиться. — Нет! — крикнул юноша в надежде, что его услышат, — Что угодно, но не трогай карту! — Да-а? — протянул Осаму, хихикнув, — Прости-и, я не услышал! Руки схватили края, делая царапины когтями. Лишь блеск в глазах Ацуши испуганно дрогнул. — Да понял, не буду больше нарушать правила! — пообещал он, кажется, готовый согласиться абсолютно на всё, — Только отпусти карту, это мой единственный способ связи! — О-о? — Пожалуйста! Это последнее, что вообще связывает меня с миром! — челюсть невольно сжалась, а глаза уставились на врага, — Эту вещь мне дал важный человек, я должен её вернуть! — На колени. — Что? — неожиданно резко удивился юноша, после чего тяжело сглотнул и опустился вниз. Не решаясь поднять голову, ноги сжались, преклоняясь перед тем, кого грозился убить. И в этот момент Накаджима чувствовал себя поистине отвратно. Только, кажется, это не волновало. — Вот это да, — драматически удивлённо произнёс Осаму, прокрутив карту в руке. Лишь на лице воцарилась гнусная ухмылка, — что же ты должен сказать? — Я извиняюсь. — Что-что? Я не услыша-ал! — протянул Дазай, заставляя Ацуши прикусить нижнюю губу. — Я прошу прощения, — уже громче повторил юноша, опустив голову в пол. — Должно быть, у меня со слухом всё пло-охо, — пожал плечами Осаму. Только Накаджима от этого напрягся сильнее. — Я искренне прошу прощения! Дазай остановился. Дурацкая улыбка пропала с лица. Стихло всё — даже бумага в руке больше не издавала звуков. Присев на корточки, парень протянул долгое «м-м», фокусируя взгляд на малыше-тигре. — Хорошо, — спокойно кивнул Осаму, когда даже глаза потускнели, переставая светиться как два огонька, — можешь поднять голову. — Правда? — немного радостней спросил Ацуши, неуверенно поднимая взгляд на врага, — Я буду следовать правилам, обещаю! — О-о, я не сомневаюсь, — улыбнулся Дазай, протягивая карту вперёд в обеих руках, — это твоё. Глаза в надежде заблестели, когда рука медленно потянулась. Рот открылся, готовый расплыться в улыбке. — Спасибо! Я… — Упс! — руки резко дёрнулись, разрывая карту прямо перед доверчивым лицом. Две части упали на пол, больше не способные передавать сообщения, — Я пошутил! — Ты… — глаза моментально округлились, понимая, что теперь он точно остался один — то, чего юноша боялся намного больше собственной смерти. — Правило пятое, — безразлично улыбнулся Осаму, когда взгляд потускнел, а рука потянулась к колену, что б помочь себе встать, — виновник будет наказан. Беря дрожащими руками остатки карты, нижняя губа прикусилась, сильно настолько, что б почувствовать боль. — Ты ужасен, — глаза неприятно намокли, сжимая в руках остатки, — ты ужасен! — О-о, нет, Ацуши, — вздохнул второй, неспешно разворачиваясь, — просто ты слишком доверчивый. — Я не хочу слышать этого! — резко помахал головой второй, — Я сделаю всё, что б ты почувствовал ту же боль, что причинил невинным людям! — Как прискорбно слышать от тебя про других, когда страдаешь сейчас ты, — проговорил Осаму, не разворачиваясь, — ну, до скорого! Прерывистые вздохи было слышно даже в конце комнаты — из раза раз происходили всхлипы, когда, набрав в лёгкие больше воздуха, послышалась последняя фраза. — Я даю обещание, что все дорогие тебе люди падут вместе с тобой! Дазай остановился моментально. Дверь за ним закрылась, оставляя Ацуши внутри одного. Глаза в понимании расширились, а ноги слабо подкосило, когда осознание нахлынуло с головой. — Что за… — прошептал юноша, глянув на свои руки, которые только что душили другого. Почувствовав резкий приступ тошноты, Дазай сжал челюсть, хватаясь рукой за стену. В глазах на мгновение предательски помутилось, когда воспоминание о схваченной шее всплыло в голове. — Ха… — слабо засмеялся юноша, впервые за долгое время обретая поистине непонимающий вид, — что он сделал?

«Что последним

вырвалось с его уст?»

И сколько б пылью не бросали,

Сколько слух не помнил ложь,

Правду всё же не обманешь —

Монстра в теле не убьёшь.