тени у моря

      Сегодня Феликс захотел помедитировать. Он притащился к излюбленному месту в одиночестве, тихо туда зашел. Взял с маленького столика пачку салфеток, с тяжелым выдохом плюхнулся на кресло и принялся вытирать кровь из разбитого носа. Сегодня отца уволили с работы.       Он бросил мимолетный взгляд на гитару, которую приволок сюда, после очередного недавнего конфликта с родителями. Она стояла, привалившись к стене, непринужденно, так, будто здесь ей самое место. Стандартный «Fender Stratocaster». Музыкальные инструменты редкий гость на барахолке, Феликс мог бы даже сказать, исключительный. Ли никогда и не думал научиться играть на музыкальном инструменте. В тот день он забрел в магазин в поисках очередного комикса или чтива на вечер, а вышел с ней. Она его самая близкая подруга.       Он встал и прикоснулся к ней, сколько воспоминаний она в себе таит… Он сморгнул скупую слезу. Бережно провел по гладкому корпусу, наблюдая, как в тусклом свете гаража гитара переливается причудливыми бликами. Иногда ему кажется, что у вещей может быть душа, душа теплее, чем у любого человека. Прикоснулся к струнам, невпопад дернул несколько из них. Он не брал ее в руки уже очень давно. В памяти всплыли картины музыкальных вечеров в их «убежище». Они писали песни, играли их, репетировали непонятно для чего. Пили пиво, звонко смеялись, наслаждались жизнью. Было здорово. Феликс обессиленно опустился на диван. Воспоминания выкачивают энергию. Он быстро подключил к инструменту комбиусилитель и принялся перебирать струны. До уха донеслась давно забытая «Nothing else matters». Руки-то помнят.       Неизвестно сколько еще он так просидел, сколько знакомых мелодий сыграл. В эту минуту он не здесь. Экстаз, сравнимый разве что с употреблением веществ. Гаража не стало, не стало подонка отца и поддакивающей ему матери алкоголички. В его разуме сейчас побережье, залитое огненным светом закатного солнца. Ветер трепещет в игре с морем. Нет выхлопных труб, нет нефтяных отходов и иголок со спидом. Он вознесся куда-то в небеса. Лестница в рай.       В воображении одна картинка сменяла другую, и Феликс оторопел, когда перед глазами предстал знакомый образ. Поникшая фигура на причале и бездонные темные глаза. Он смахнул наваждение как раз тогда, когда дверь гаража отворилась и на пороге показался Ким Сынмин. Друг удивленно изогнул бровь, озадаченность вмиг сменилась удовлетворением, уголки его губ приподнялись.       — Вот только не надо… — огрызнулся Феликс, нахмурив брови.       — И не думал, — Ким прошел внутрь и сел на кресло. То, что стояло поодаль. В тишине прошло несколько минут. — Ну?       — Что «ну»?       — Сыграй мне, ты знаешь, как я это любил.       — Еще чего… Знаешь, знаменитым людям за концерты обычно платят, — отшутился Ли.       — И чем же ты знаменит? Своей отбитостью? — в ответ на это Феликс только улыбнулся. — Представь, что меня здесь нет.       Феликс опустил взгляд. Вдохнул. Сынмина нет. Никого нет. Невесомыми касаниями руки начали нашептывать струнам знакомую мелодию. Пальцы нежно перебирали каждую, такую хрупкую. Так трепетно Феликс не обходился, кажется, ни с одной своей девушкой. Ноты выстраивались в трогательный, родной мотив. Led Zeppelin — Stairway to Heaven.

There's a feeling I get when I look to the West And my spirit is crying for leaving In my thoughts I have seen rings of smoke through the trees And the voices of those who stand looking

      Начал едва слышно напевать себе под нос Ким, вспоминая былого Феликса. С Феликсом, который был его исцелением. Он знал, что чары рассеются с окончанием песни. Ему отчаянно хотелось растянуть этот миг. Окутывающее тепло.

And a new day will dawn for those who stand long

And the forests will echo with laughter

Remember laughter?

Oh yeah, yeah, yeah…

And it makes me wonder

       Это была их песня. Песня семерых парней, обретших друг друга и друг друга потерявших. Один переехал, другие теперь не с ними, еще двое лежат в могилах… Сейчас она звучит уже не воодушевляюще, не греет сердце. Она теперь ранит, оставляя невидимые шрамы где-то на душе. Реквием по друзьям.

Yes, there are two paths you can go by, but in the long run

There's still time to change the road you're on

Your head is humming and it won't go, in case you don't know The piper's calling you to join him

       Мелодия разливается по помещению квинтэссенцией чувств. Минорные аккорды доносятся до ушей, трогают душу, неминуемо задевают сердце и оседают на пальцах легкими покалываниями. На глаза легла хрустальная соленая пелена. Их некогда гимн теперь похоронный марш. Печальная метаморфоза.

And if you listen very hard The tune will come to you at last When all are one, and one is all, yeah To be a rock and not to roll

       Из-за приоткрытой двери в тусклое помещение просачивается полоска теплого свечения, озаряя Феликса, целуя веснушки, напитывая их своей энергией, аккуратно притрагиваясь к карамельной коже, оставляя след на волосах. В этом свете Феликс сияет. Сейчас он не похож на грубого рокера, готового чуть что броситься в драку. Сейчас в нем есть нечто ангельское. От этой мысли становится смешно. Ким усмехается.

And she's buying a stairway to heaven

***

      Сегодня жарко. Выхлопные газы завода душат, выливаясь в необъятную атмосферу. Серый дым оседает на легких, в городе на холме, у моря. Бензиновые разводы и пыльные трубы. Хочется искупаться, смыть с себя этот город, его жителей, пыльную барахолку. Но ноги сами тащат сюда Феликса за новыми пластинками, неизведанными ощущениями. Сегодня за ним увязался Ким Сынмин.       — За чем мы отправляемся сегодня?       — Мы? Я лично за медиаторами, а ты, видимо, за симпатичной рыженькой девушкой…       — Я просто ищу себе новых друзей. Ты меня уже достал, — Феликс только слабо улыбается. Он знает — Ким ни на кого его не променяет.       Половина пути проходит в тишине. Феликс размышляет о новых знакомых. Ему они не нравятся.       — Они не нужны нам. А мы не нужны им.       — Ты слишком категоричен, знаешь…       Знает. Но есть негласный свод законов счастливой беззаботной жизни. Великая хартия вольностей. Не впускай в жизнь. Не привязывайся. Не пытайся узнать. Живи в коконе. Остальное — идиотизм.       Они подходят к «Erney’s Duster». У причала видна знакомая высокая фигура. В свете жаркого солнца он похож на странника на обочине жизни. Чайки противно пищат в воздухе, сбиваются в серую массу у берега, присматриваясь к оставленному мусору. Побережье туманно от скопившейся духоты.       Они подходят ближе. Сегодня на нем льняная белая рубашка с короткими рукавами и шорты песочного цвета. На контрасте с пейзажем он выглядит как-то даже призрачно, невесомо. Пара светлых прядей заплетена в тонкие косички. А на голове красуется оранжевая повязка. Немыслимо. Он что-то готовит на гриле. Йеджи сидит рядом за столом и плетет венок. Откуда она вообще взяла цветы? Феликсу становится смешно. Хваны действительно не подходят этому месту.       — Привет! — энергично машет Ким, едва заметно краснея. Феликс все понимает.       — О, привет, какими судьбами? — интересуется Йеджи.       — Мы в магазинчик пришли, — отрезает Ли.       Ким продолжает о чем-то оживленно беседовать с Йеджи. Феликс проходит в магазин. Он осматривает полки с книгами, сегодня ему хочется уйти из реальности в вымышленные миры. Он останавливается у полки с американской литературой. Есть желание почитать что-то более современное, он минует полки с Хемингуэем и Фицджеральдом, проходя дальше. Стивен Кинг, Чак Паланик, Дин Кунц, Сидни Шелдон и многие другие. У Эрни хороший вкус, в своей барахолке дерьмовой литературы он не держит. Он разглядывает полки на предмет чего-то, что он еще не читал. Глаза скользят по корешкам книг, выуживая что-нибудь интересное.       — Советую «Удушье», — доносится голос где-то со стороны входной двери. Феликс оборачивается, Хван стоит, опираясь на дверной косяк. Руки непринужденно сложены на груди. — или «Колыбельную».       — Тогда именно это я покупать не буду.       — Зря, — Хван обреченно вздыхает и проходит к кассе. Ожидая, когда Феликс сделает выбор, он листает какой-то дешевый журнал.       Феликс бродит по дальним уголкам барахолки. Берет в руки «Мизери» Стивена Кинга. Проходит к полкам с виниловыми пластинками, любуется запечатанными в пищевую пленку аккордами. Рядом стоят диски с пиратскими фильмами: «Реквием по мечте», «Я Кристина», «Дневник баскетболиста», «Сид и Нэнси» и только в самом низу этой стопки наркомании «Ромео + Джульетта» с Леонардо ДиКаприо в главной роли. Наверное, припрятал для скучающих девочек-подростков. Его взгляд приковывает альбом Металлики «Load». Рука сама тянется к нему.       — Хороший выбор, — произнес Хван, пробивая выбранные Феликсом товары.       — Я не нуждаюсь в оценке моих вкусов.       — Слушай, я, вроде как, подружиться пытаюсь. Не обязательно каждый раз грубить мне.       — А кто сказал, что мне нужны друзья? — даже не взглянув на продавца, ответил Феликс и, молча забрав свои покупки, скрылся за пластиковой дверью.       Хван только пожал плечами и с озадаченным видом принялся разбирать завалы макулатуры, невесть откуда раздобытой Эрни. Колокольчик задорно прозвенел.       — Смотри, может тебе понадобится, откопал у себя в хижине. В завалах ненужного — кому-то — нужного, — Эрни протянул Хвану пожелтевший от времени, пустой альбом для набросков и пару карандашей разной мягкости. Хван слабо кивнул, он не брался за рисование уже где-то полгода.       Ненужное-кому-то-нужное. Личное название Эрни для всякого барахла, в котором сам он не нуждается, но может в будущем оно кому-то пригодится. Эрни не сторонник выкидывать вещи, даже если они откровенный хлам. Он свято верит, что у каждой из них есть душа и хозяин, которому она предназначена.       — Вы необходимы друг другу, — флегматично заметил Эрни.       — Спасибо, я попробую что-нибудь нарисовать.       — Я не об альбоме.       Хенджин изогнул бровь в недоумении. Он поднял глаза на мягко улыбающегося Эрни, тот только одарил его понимающим взглядом и развернулся. Хван застыл, глядя на спину удаляющегося из помещения старика. Уже на выходе мужчина обернулся и сказал:       — Это только маска грубости и агрессивности. На деле — он маленький ранимый ребенок, — дверь со скрипом закрылась.

***

      Хенджин устало плетется в сторону дома. В руках старый альбом. Листы плотные, со временем пожелтевшие. Йеджи каким-то немыслимым образом отыскала себе здесь подруг и не вернется сегодня домой. Звезды уже блекло маячат в небе, где-то через час наступит чистая ночь. В наушниках сегодня играет Metallica. Настроения минорные. Уже дома он открывает альбом на чистой странице и сверлит взглядом пустую кремовую бумагу. Просто смотрит. Что бы могло здесь поселиться? Кто бы? Карандаши лежат рядом с альбомом и ждут своей очереди. Хван уходит на кухню. Заваривает чай. Бабушка уже спит. Она в последнее время почти постоянно спит. Отца нет, он теперь приезжает реже. На часах уже десять вечера. И солнце уже зашло на новый круг. Парень открывает окно, сует случайно выуженную кассету из стопки в кассетоприемник. По помещению тихо разливается «Come as you are» Нирваны. Хван невольно себе усмехается.

Come as you are, as you were As I want you to be As a friend, as a friend As an old enemy Take your time, hurry up Choice is yours, don't be late

      Он садится за письменный стол и берет в руки альбом. Сейчас он расскажет обреченную историю. Выльет ее графичными линиями на шершавую бумагу. Где-то четче, где-то мягче. Где-то штриховка, где-то тушевка. Где-то радость, где-то печаль. Руки сами, как в состоянии аффекта, стали выстраивать на странице знакомый образ. Взгляд расфокусирован, затуманен.

Come doused in mud, soaked in bleach As I want you to be…

      А руки продолжают ритмично набрасывать чье-то лицо. Вообще-то, понятно, чье. Стираются напускная грубость, сбитые кулаки, недавние царапины на носу и под глазом. Не остается и запекшейся крови. Чистые, мерцающие от воды глаза, улыбка до ушей и охристые веснушки. 21 000 вон и пачка Мальборо. Хенджин тянется за сигаретой в карман. Закуривает, открывая окно. Стоя около него, зажимает сигарету меж губ и, слегка щурясь от дыма, наносит финальные штрихи.       С бумаги на него смотрит счастливый, улыбающийся Ли Феликс.

And I swear that I don't have a gun

No, I don't have a gun

No, I don't have a gun

      Папа приехал рано утром. А ночью Хенджин помогал в стельку пьяной Йеджи привести себя в порядок. Она пришла где-то между двумя и тремя часами ночи. Ввалилась в дом с жутким грохотом, пьяным бормотанием и нецензурными ругательствами. Хван спустился сразу, он еще не спал. Пока он нес девушку на руках в ванну, она очень долго причитала о том, как любит брата, что роднее его никого для нее не существует и что, если с ним что-то произойдет — она покончит с собой. Хван только снисходительно улыбался.       — Йеджи, ты сбрендила, честное слово…       — Нет, Джинни, это чистая правда! Ты не можешь знать, что случится завтра. Я где-то читала, что смерть одной двойняшки очень сильно влияет на вторую двойняшку, а я не хочу страдать…       — Ты такая эгоистка, знаешь? — рассмеялся Хенджин. — Сколько ты выпила? Но Йеджи не услышала последнего вопроса. Она уже засыпала, распластавшись около бортика в ванной. Отрубилась в секунду. Хенджин аккуратно вытер лицо сестры и отнес ее в кровать. О том, как помогать ей с похмельем поутру, он подумает завтра.       И вот отец сидит на кухне, сложив руки на груди, и ждет, когда его дети проснутся. Первым спускается Хван. Отец только молча ему кивает. От него особых нежностей ждать не стоило. Отец был человеком сдержанным, спокойным и рассудительным. Иногда хмурым. И характером совершенно со своими детьми непохожим. Первые морщинки уже пролегли на широком лбу и в уголках некогда улыбающихся глаз. Уголки губ опущены. Лицо слегка припухло. От него пахнет застарелым перегаром. Таким отец теперь будет всегда. К сожалению, женщину всей своей жизни господин Хван любил больше своих детей и трагедия, произошедшая в семье не так давно, сломила этого мужчину.       — Сын, — холодным тоном начал мужчина, — нам нужно поговорить.       — Я тебя внимательно слушаю.       — Как Йеджи? Как ты? — было понятно, что отец не знает, как сказать ему то, что давно вертелось на языках и в умах у всех. — Где она кстати?       — Ты уверен, что ты об этом хочешь поговорить? Она спит наверху, не думаю, что стоит ее будить.       — Бабушка очень вкусно готовит, знаешь, ей очень не нравится, что ты почти ничего не ешь. Присядь пожалуйста, хватит подпирать дверной косяк.       Хенджин хотел было возразить, но сил на пререкания не осталось совсем. После смерти матери они с отцом и так часто ссорились. Он покорно сел на стул. Повисла пауза. Отец осматривал сына с ног до головы, сканируя, словно пытаясь понять, о чем тот думает. И где-то в глубине души он им гордился. Стол, разделяющий их, стал пропастью, и они на противоположных ее сторонах.       — Сын, понимаешь… Я почти все продал и работаю не покладая рук, чтобы прокормить вас и купить бабушке все необходимые лекарства. И… мне придется продать нашу квартиру, — с каждым новым словом выражение лица Хенджина становилось мрачнее. Он уже начал понимать к чему клонит отец. — Жить с вами я не буду, я уже нашел дешевый вариант на окраине города. Добраться отсюда до работы практически невозможно. Но это значит, что вероятнее всего вам придется остаться здесь на неопределенный срок… даже если бабушка…       — Умрет, — полушепотом закончил фразу за отца Хенджин. Его глаза казались пустыми. Потухшим взглядом он уставился на стол. Фрукты в миске немного подпортились из-за жары, бабушке следовало бы убрать их вчера в холодильник. Она все чаще забывается.       «Остаться на неопределенный срок» у отца значит либо «надолго», либо «навсегда». Не то, чтобы Хенджин сильно чем-то дорожил на прежнем месте жительства, но менять привычный уклад жизни тоже не хотелось. Отсутствие денег и перспектив, вот что теперь его ждет. До ближайшего мегаполиса здесь километров двести, не меньше. Он заперт. Он теперь заложник треклятого города на холме. Города, где тени у моря исчезают в соленой воде. Где растворяются мечты, так и оставшиеся мечтами. Где нельзя привязываться к людям. Где нельзя полюбить. Романтика выхлопных труб. Апатия бензина. Суровый реализм.       Но несмотря на всю трагичность его положения, спорить с отцом он не станет. Хотя их отношения и холодны, он прекрасно понимает, что папе очень нелегко. Он один, с копейками в кармане. Он пьет каждый вечер, так отчаянно пытается заглушить тоску. Правда в том, что это не помогало и никогда не поможет. Его белая рубашка помята, тонкую линию губ обрамляет неаккуратная щетина, взгляд его уставший, под веками залегли темные круги. Его остается только пожалеть. Хенджин молча встает и подходит к столешнице. Открывает картонную коробку и достает оттуда пару пакетиков. Сегодня черный с ромашкой. Черный бодрит. Ромашка успокаивает. Сочетать несочетаемое. Хенджина с этим городом.       Пока чайник устало посвистывает на плите, в кухню заходит Йеджи. Она также молча кивает отцу, берет из миски подгнившее яблоко, срезает острым ножом область поражения и садится с ним рядом. Хван достает третий пакетик. Конечно, она все слышала.       — Ты знала, что подслушивать нехорошо? — с нарочитой поучительностью начал Хенджин.       — Кто сказал тебе эту чепуху? Подслушивая, можно узнать столько всего интересного… или грустного.       — И что ты думаешь обо всем этом? — вмешался в разговор отец. С Йеджи он всегда был любезнее, вероятно, любил ее сильнее.       — Мне все равно. Если тебе так будет легче, мы останемся здесь. Не думаю, что это будет большой проблемой. Мегаполисы убивают индивидуальность и желание жить.       — А заводы, отравляющие легкие, нет что ли? — спросил Хенджин насколько это было возможно спокойно.       — Ты травишься сигаретами каждый день, не тебе об этом говорить, Джинни…       — Дети, простите меня… Но у вас в любом случае нет выбора. Денег у нас не так много.       — Йеджи, а ты не думала, что я, может быть, хочу поступить в университет? Ты вообще задумывалась о своем будущем?       — Джинни, ты умный парень, если ты действительно этого захочешь, сможешь получить грант на обучение.       — А ты?       — А что я? Я не знаю, чем хочу заниматься в будущем, денег нет. Я останусь здесь и буду работать у Эрни, ухаживать за садом и читать книги. Мне не нужна карьера, чтобы быть счастливой. Мне нужно спокойствие. Что до тебя, я мечтаю, что ты поступишь в университет искусств, как всегда того хотел…       — Иногда ты бываешь такой дурой, — закончил Хван и направился к входной двери.       Ему не хотелось видеть сейчас сестру, отца и кого бы то ни было еще. Нужно было очистить разум, насладиться теплым летним днем и не думать о том, что делать дальше. Удержать на поводке свою агрессию.       Солнце отживало последние часы уходящего дня. Однотипные домики сливались в одну серую массу, проносились мимо, не притягивали внимания. Хенджин не знал, сколько он уже вот так бежит. Кровь закипала в висках, легкие горели, сердце стучало где-то в глотке, становилось тяжело дышать. Майка неприятно липла к телу, на лбу проступили капли пота. Ноги сами несли его невесть куда. Он упустил момент, когда перестал узнавать местность. Голова раскалывалась. В этой части города он никогда не был. Дома здесь заканчивались, а за ними возвышались вековые деревья. Непроглядный сосновой бор. Парень остановился и скрючился, переводя дыхание. Умирать от разрыва сердца он сегодня не горел желанием. Может, как-нибудь потом…       В тени раскидистых сосен пролегала едва заметная тропа, ведущая к неприглядной постройке. Отсюда она казалась маленькой точкой, бельмом на нетронутой природе. Хенджин подошел чуть ближе, лучи закатного солнца падали на дорогу мягкими переливами. Пыль крошечными частицами витала в воздухе. Из-за нее лес сиял. Хван подошел ближе. Постройка оказалась ржавым старым гаражом. Тяжелая металлическая дверь была слегка приоткрыта, приглашая внутрь. Хван с трудом открыл ее.       Ким Сынмин, в порыве своих философских идей, как-то сказал Ли Феликсу, что гараж является человеку только тогда, когда он действительно в этом нуждается. И правда, просто так на него не наткнешься. Он стоит поодаль от гаражного массива, который Хван миновал несколько кварталов назад. Он стоит один, в тени деревьев и выглядит среди всеобщего антуража так, будто это ухоженный домик лесника, а не ржавая развалюха, дни которой давно сочтены. Призрачная спасательная шлюпка. Личный психолог.       Внутри пахло сыростью подвалов и сигаретным дымом. Разглядеть что-либо можно было с трудом: единственный источник света — уставшее уходящее солнце. Хван переступил порог и нащупал рукой выключатель. Помещение налилось тусклым желтым светом. Он с удивлением осознал, что гараж нисколько не заброшен, как он подумал сначала. На кофейном столике стояла кружка остывшего недопитого кофе, подле нее пепельница с одной недокуренной сигаретой. Кресло и диван выглядели потрепанными. На тумбе рядом с креслом покоился старенький электрофон, а над ним полка со скудной коллекцией пластинок. И пара книг, одна из которых — «Мизери» Стивена Кинга. Хенджин сразу понял кому она принадлежит. Он рассмотрел фотографии. На одной из них Феликс широко улыбался. Глаза-щелочки искрились счастьем. Такой искренний Феликс незнаком Хенджину, но удивительно, именно таким он его нарисовал. Рисование обнажает скрытое в людях. На другом снимке Ли держал гитару, брови его были нахмурены, а лицо сосредоточено. Волосы падали на лоб мокрыми прядями. В зубах была зажата сигарета. Хван опустился на корточки напротив гитары, изучил полки с пластинками и литературой. Сердце отчего-то затрепетало. Атмосфера сменилась на траурную. Стены старого гаража были не рады чужаку, так бесцеремонно вторгшемуся в личное пространство Ли Феликса и его друзей.       — Ну и что ты тут делаешь? — послышался голос со стороны входной двери. На пороге стоял Феликс. Выражение его лица не сулило ничего хорошего.       — Я думал это место заброшено. Наткнулся на него случайно…       — Слушай проваливай отсюда, пока я не начистил тебе твое смазливое личико.       — Начисти, — этот день высосал из парня все соки. Поссориться сейчас с кем-то казалось не таким уж и плохим решением. — может успокоишься, — сказал Хван вслух, скорее сам себе, чем собеседнику.       — О, я как раз спокоен. Но если ты сейчас отсюда не уйдешь… кто знает? — произнес Ли угрожающе и сделал шаг вперед. Теперь парень мог разглядеть лицо Хенджина. Он был бледен, со лба тонкими струйками лился пот. Глаза покраснели, а тело содрогалось в мелких судорогах. — Что с тобой?       — Я бежал… — только и успел ответить Хенджин. Глаза затуманились, мозг отключился и тело его упало на холодный пол. Феликс только цокнул языком и закатил глаза, как бы ему не нравился этот человек, сейчас ему явно нужна помощь.

***

      Очнулся Хенджин уже на диване. Тело отказывалось слушаться, он смутно помнил, что происходило между уходом из дома и встречей с Феликсом. Озноб охватил его с ног до головы, он не сразу понял, где находится. Огляделся, будто потерял из виду что-то важное. Феликс стоял позади дивана и что-то делал на импровизированной кухне. Потом опустился в кресло напротив и протянул Хенджину открытую пачку сигарет. В молчании оба закурили.       — Где они?       — Кто?       — Люди с фотографий…       — Остались только на них… и в памяти, — отрешенно ответил Феликс. Он увлеченно рассматривал что-то на потолке. Там, кстати, ничего не было.       — Что случилось?       — Может хватит задавать вопросы? — снова шипы. Изогнутая бровь и недовольный взгляд.       Тишина стучала в висках. Усталость и лихорадка настигли юношу. И он начал проваливаться в сон. Чайник на маленькой газовой плите закипел. Хенджин чувствовал изучащий взгляд Феликса. Сигарета тлела у него в руках.       — Вы круто здесь все обустроили… — в полудреме прошептал Хван.       А Ли Феликс до сих пор не мог понять, почему не вышвырнул Хенджина отсюда. Почему позволил остаться? Почему разрешил уснуть на своем, кстати, диване? Феликс успокаивал себя мыслью о том, что он бы не хотел, чтобы Хенджин свалился где-нибудь по дороге домой. Кто бы то ни был, Феликс бы этого не хотел. Он поставил чашку чая на кофейный столик. Приложил ладонь ко лбу юноши. У него явно высокая температура. Хотел было накрыть Хенджина одеялом, потом решил, что это какая-то гомосятина, скривился, скрылся за массивной дверью и направился в ближайшую аптеку. Сегодня ему снова придется ночевать не дома, но теперь в этом виноват не отец.       А лоб Хенджина продолжал гореть то ли от температуры, то ли от мимолетного прикосновения мозолистой ладони. Останется ожог.