Волки да вороны

Гермиона безостановочно дрожала. Толстое одеяло, казалось, было лишь проводником холода, а не чем-то, что поможет согреться. Потому что тяжелое, обтянутое в жесткий хлопок полотно было едва ли теплее леденящего ветра, который сурово выл за окном. Сухие ветви деревьев то и дело скребли по оконному стеклу. Гермионе казалось, что она попала в один из маггловских фильмов ужасов, которые любила смотреть с Джинни посреди субботней ночи. Она прекрасно знала, что ни волки, ни вороны не смогут пробраться в дом, но все же остерегалась мрака теней, расположившихся в углах комнаты. Совсем не лучшая погода для мирного сна. Грейнджер ворочалась в полу-дреме несколько часов, попеременно переживая сначала о своей судьбе, а потом о судьбе друзей, которых бросила в разгар катастрофы. Считают ли они ее погибшей? Ищут ли ее? Наверняка Гарри, Рон и Сириус не смыкают глаз, пытаясь лавировать между борьбой с губительной магией Йела и поисками Гермионы. Оповестил ли кто-то ее родителей? А Малфой? Ищет ли его Люциус? Или его друзья, кои, наверняка, существуют. Жива ли еще Джинни? Мерлин, пожалуйста, пожалуйста, пусть она будет жива. Если Гермиона сможет вернуться, она сделает все что угодно, чтобы спасти ее. Пожертвует всем. За это короткое, но смертельно опасное путешествие, моральные ориентиры Грейнджер претерпели весомые изменения. Правила и порядок стали чем-то эфемерным, чем-то не имеющим значения. Услышав, как заскрипела открывающаяся дверь, Гермиона вздрогнула, но почти сразу замерла, прикрыв глаза. Будто демоны в ночи оставят ее в покое, если подумают, что она спит. Мысли рваными шажками спустились на первый этаж, глянули на несчастную волшебную палочку, которая так и осталась лежать на полу. Паника кружила у горла, но Гермиона изо всех сил притворилась спящей. Кровать рядом с ней прогнулась — и это был единственный маркер, по которому она поняла, что это был всего лишь Малфой, а не очередной ночной кошмар. Облегчение боролось с нервной дрожью от его присутствия. Малфой вертелся в кровати, пробираясь под одеяло, и Гермиона сильно сожалела о том, что повернута в его сторону. Она лишь надеялась, что дрожащие веки и сбитое дыхание не выдают ее бодрствование. — Я чувствую, как ты дрожишь, — запах дешевого виски опалил лицо, и веки все же предательски дернулись. Гермиона ничего не ответила, продолжая притворяться спящей. Меньше всего ей хотелось иметь дело с пьяным Малфоем. В целом, с любым Малфоем. Не после того, как она почти сломалась, почти поддалась его природной притягательности, которая, видимо, в сто крат усилилась из-за их «связи». Драко шумно вздохнул, и Гермиона почувствовала, как он неосторожным движением еще сильнее потянул край одеяла на себя. Паника ударила под ребра, и Гермиона перевернулась на другой бок, раскрывая глаза, и жадно смотря на пустую стену. Малфой был позади, в ее, в его кровати. А она все никак не могла перебороть дрожь в животе. Которая, конечно же, была из-за холода. Прошло несколько минут, и Драко придвинулся ближе. Обхватил рукой талию Гермионы и притянул ту к себе. Она как-то сдавленно ойкнула, сжимаясь в комок. Тепло его груди обжигало спину Грейнджер, и это было, Мерлин помоги, чертовски приятно. — Я не смогу заснуть, если матрас будет бесконечно трястись, — прошептал он ей на ухо, вызывая болезненные мурашки на шее, — и не накручивай себя, Грейнджер. Ты просто пьяна. Иначе обязательно начала бы драку из-за моего посягательства на твое личное пространство. И он сгреб ее в охапку, притягивая еще сильнее. Теперь спина Гермионы вплотную утыкалась в грудь Драко, и она сильнее зажмурила глаза, вдыхая запах спирта и чего-то еще, что, наверное, было его запахом. Никакого парфюма или геля для душа, просто… что-то немного сладкое, немного терпкое, совсем не похожее на запах пыльного постельного белья. — Завтра ты ответишь на все мои вопросы, — прошептала Гермиона, — я больше не буду играть в твои игры. Либо правда — либо ничего. Какое-то время Драко молчал, и Гермиона почти смирилась с тем, что он, счастливчик, заснул благодаря бутылке виски, которая наверняка уже была пустой. Но хриплый баритон внезапно коснулся уха: — Тогда задавай вопросы правильно, умница-Грейнджер. *** Когда Гермиона проснулась, Малфоя уже не было рядом. Это одновременно принесло ей облегчение и страх. Облегчение — потому что она представить себе не могла их совместное пробуждение и ту неловкость, которая бы это сопровождала. Страх — потому что Малфоя вообще нигде не было. Ни на втором этаже, ни на первом, ни даже на улице. В конце концов, когда Гермиона обошла весь дом по несколько раз, она просто начала готовить завтрак. Отварила картофель, посыпала зеленью, положила на тарелку. Съела первый кусок, потом второй. А потом зарыдала. Навзрыд, грязно, некрасиво. Ей было охренительно страшно остаться здесь одной. Страшно, что именно вот так закончится ее жизнь, что близкие так и не узнают, что произошло. Страшно, потому что ее близкие уже могли умереть. Страшно, что он бросил ее. Что он, вдруг, оказался предателем. Гермиона больше не могла заставлять себя не думать о том, кто Малфой на самом деле. О том, почему его раны так быстро затянулись. Конечно, был микроскопический шанс, что этому есть другое объяснение, что он примерил темную магию, или… Или все, что произошло за последние месяцы было диверсией. Малфой не был глупцом. Не был трусом. Он был охренительно смелым, умным, самоуверенным и… Нет, не так. Он был хитрым, гордым и властолюбивым. В его распоряжении были большие деньги и лучшие умы. И именно поэтому Малфой мог сделать все, во что Гермиона не хотела верить со вчерашнего дня. Разыграть любую сцену, чтобы убедить всех вокруг, что Сириус взял его в тиски, хотя на самом деле все шло по его сценарию. И камень Йела был у него в кармане. Единственное, что могло ему помешать — его же уверенность в себе. Он не знал всего. Не знал, что дикая магия Йела оставит после себя тропу из крови и разрушений. Гермиона надеялась, что это паранойя. Но, увы, все кусочки паззла складывались в нужном порядке, открывая полную, уродливую картину. Он подыграл Сириусу, притворился, что вынужден работать на Министерство из-за угрозы разоблачения его финансовых махинаций. Но вряд ли такой искусный лжец оставил бы после себя следы. Точно нет. Но как он мог узнать, что Сириус обратиться за помощью именно к нему? Это был первый вопрос. Везение или тщательно продуманный план? Что было потом? Потом Малфой принимал участия в совещаниях, выведывал информацию через Блейза. Однажды Грейнджер столкнулась с Малфоем в лесу Дин, хотя никого из них там не должно было быть. И он спас ее от ворона. Зачем? Гораздо разумнее было бы оставить ее там. Ее, а вместе с тем и знание, что он там был. Что он заинтересован в деле. Так зачем Малфой помог ей? Откуда знал, что она никому не расскажет? Ведь Гермиона все рассказывала Гарри и Рону. Но он знал, что она не расскажет. Малфой читал ее, как раскрытую книгу. А если где-то ей и удавалось сохранить свои секреты, он выстраивал причино-следественные связи и делал верные выводы. Итак, он сохранил ей жизнь, потому что знал, что она никому не расскажет, потому что знал, что тем самым она выдаст и свое присутствие в лесу Дин. Однако ему просто повезло, что ситуация с Йелом накалялась сильнее с каждым днем, и у Гермионы попросту не было времени думать о Малфое. Она думала о себе, о Джинни, о темной магии и чувстве собственного превосходства. С которым он умело играл на протяжении всего этого времени. Малфой позволял ей поверить, что ей под силу в одиночку во всем разобраться. Он играл с ней вчера на кухне. В извращенном, похотливом смысле. А она, как самоуверенная идиотка, вместо того, чтобы набить желудок яблоками и найденными овощами, затеяла алкогольную игру с человеком, который превратил ее в ничто иное, как в русскую рулетку. Это была его супер способность – превращать любое действие в игру на вылет. Наверное, это было глупо с самого начала. Малфой – не пустоголовый болван из Министерства, которого она смогла бы обвести вокруг пальца. И если он хочет сохранить свои тайны, то, Мерлин помоги, он их сохранит. Она сошла с ума. От страха, неопределенности, одиночества. Гермиона слишком давно не подпускала к себе мужчин, а Малфой, признаться честно, был не самым мерзким их представителем. Чисто физически, само собой. Чисто физически он был прекрасен, Гермиона давно с этим смирилась. А потом была ночь, холодная и страшная. Тот факт, что ее не пробил озноб от страха и отвращения, когда его руки по-хозяйски устроились на ее талии, был… Что-ж, видимо, в ней сломалось что-то еще. Малфой всегда был ее типажом. Сильным, красивым, чертовски умным. Было в нем что-то, что тянуло к себе с первого дня знакомства. Конечно, потом он предпринял все, чтобы Гермиона окрестила его меткой «не подходить, высокое напряжение», однако… Ей хотелось бы назвать все это глупой ошибкой или помешательством, но она устала от лжи. Потому что рука Малфоя, так по хозяйски расположившаяся на ее талии вчерашней ночью ощущалась не как ошибка. Она ощущалась так, что Гермиона, если выживет, то будет долгое время вспоминать о том ощущении эйфории. Гермиона отшвырнула от себя тарелку с картошкой, и та с громким звуком разлетелась на мелкие осколки. Куски картошки разметались по полу. Но Грейнджер и не думала их собирать. Она схватилась за голову и вновь погрузилась в прошедшие события. Потому что после встречи в лесу Дин была командировка. Была пропавшая Лидия, Нарцисса, взбешенный Люциус. Тонна лжи, из которой он кирпичик за кирпичиком выстроил дворец кошмаров. Подстроил ли он нападение в лагере Вакан? Если да, Гермиона самолично убьет его. Не станет никому рассказывать, отдавать под суд. Просто. Убьет. Что было потом? Он спас Кела. Нет. Он заставил Гермиону поверить, что ему можно доверять. Он сотворил этот чертов ритуал, который связал их. А связал ли? Потому что сейчас Гермиона не ощущала ни одного теплого чувства. Что было дальше? Блейз. На самом ли деле его околдовали? Или это очередной малфоевский трюк? Был ли Блейз в заговоре с Малфоем? Конечно, был. Но Грейнджер оставляла возможность, что не все пошло по плану Малфоя. Потому что потом их похитили, они едва выбрались, а потом Малфой чуть не подох. А теперь они здесь. Точнее, она. Где Малфой — загадка. Видимо, боги все же существует, потому что иначе никак нельзя объяснить протяжный дверной скрип, который раздался за спиной Гермионы. Прежде чем она обернулась, ее тело сковало судорогой, а недавно съеденная картошка вновь поднялась к горлу. В двери стоял Малфой. В той же темной толстовке, что была ему не по размеру. Все с теми же платиновыми взъерошенными волосами, с тем же ледяным взглядом. Однако теперь его бледную скулу рассекал кровящий порез, вокруг которого некогда бледная кожа покраснела. В первую секунду плечи Гермионы расслабляются от сладкого облегчения. Потому что Малфой жив, и он ее не бросил. Сердце сковывает совсем неправильное, греховное чувство радости. Грейнджер смотрит Драко в глаза и ее рот приоткрывается в желании спросить, что произошло в с его лицом и в порядке ли он. Но длится это совсем недолго, потому что она резко встает, и стул с грохотом падает. Рот открывается и закрывается, слово у рыбы, что выбросило на берег. — А теперь ты будешь отвечать на мои вопросы, — рычит она, готовая вцепиться в такого невозмутимо-невинного Малфоя своим переломанными ногтями. Драко видит ее гнев, но не подает виду. Засранец был к этому готов. Он небрежно тянет уголок губы, поправляет тонкой ладонью челку. Свет переливается на его лице и освещает усталые, чуть покрасневшие глаза. Гермиона яростно шипит в желании хлестнуть по окровавленной щеке рукой. Чтобы его прекрасное лицо искривилось в уродливой гримасе боли. Потому что это было правильно. И потому что он этого заслуживал. — Я подумал над этим, — говоря это, Драко проходит в дом и закрывает за собой дверь. Когда он подходит к Гермионе, та ежится, потому что от него веет холодом. — И я согласен. Но у меня будет право вето на вопросы, которые я посчитаю нужными. Челюсти Грейнджер сжимаются, и она с голодом клацает зубами. Драко наигранно сводит брови, но воздерживается от комментария. — Нет, Малфой. Либо ты отвечаешь на мои вопросы, либо я накладываю на тебя Империо. И мне плевать, сколько волков окружит наш дом. И все же Драко не сдерживается и фыркает. Его грудь заметно приподнимается и опускается под толстовкой, а голос звучит, едва заметно, но сломленно. — Наш? Да ты становишься сентиментальной. Это в наших общих интересах. Я имею право на сохранность своих секретов, Грейнджер. Либо так — либо никак. А что касается Империо — не сотрясай зря воздух. Я научился ему сопротивляться еще в семнадцать. И мне не нужна для этого палочка. Он был до того холоден, что Гермионе захотелось напасть на него. По-маггловски. Но она лишь сглотнула вязкую слюну. Она подыграет ему. Сделает то, что Малфой делал на протяжении долгого времени. — Хорошо. Я не буду лезть туда, куда не надо. Но у тебя будет возможность только на одно право вето, — говорит она и делает несколько шагов от него, увеличивая дистанцию. — Два. И когда я воспользуюсь последним, разговор будет закончен. Веко Гермионы дергается в нервном спазме. Она дает себе несколько секунд на раздумья и приходит к выбору, что выбора нет. — По рукам. Где ты был? — Гулял. — Где? — В лесу. — И что ты там делал? — злость вновь вырывается наружу, и Гермиона кричит, — хватит юлить! Малфой на секунду замирает, и Грейнджер думает, что он воспользуется первым вето. — Искал кое-что важное. Если продолжишь копать в этом направлении, я воспользуюсь отказом. Гермиона сжимает кулаки, пытается обуздать все быстрее накапливающуюся ярость. — Ладно. Тогда объясни, не опираясь на мои вопросы. Потому что если нет, то я сделаю вывод, что ты что-то от меня скрываешь, — говоря это, она не сводит с него глаз. — Не глупи. Я действительно скрываю, — Драко позволяет себе злую усмешку и смотрит на Гермиону, будто ожидая, когда она наконец сорвется с цепи. Воздух между ними искрит, и в этом беспорядочно накаленном потоке уже давно не только вражда двух противоположных людей. — Да я, мать твою, знаю! — кричит Гермиона во всю глотку, и Драко вздрагивает от обжигающей ярости в карих глазах. Потому что теперь это настоящая война, которая никогда не бывает простой. Потому что в ней есть не только две противостоящие друг другу политические стороны. В ней разоренные города с их мирными жителями и поломанными судьбами. — И что же ты знаешь? — тихо спрашивает Драко, склоняя голову на бок. Его порез наливается свежей кровью. В настоящей войне нет победителей, есть только боль и компромиссы, оплаченные кровью. — Я знаю, — четко, почти по слогам говорит Гермиона, — что по твоим венам течет магия Йела. Что ты лгал мне. Лгал всем. И все, что произошло - твоя чертова вина. Бум. Троя горит, а Аполлоном пущена последняя стрела. Трагедия неизбежна. — Ты слишком долго делала вид, что не знаешь, — Драко говорит легко, но его глаза сужены, а плечи напряжены. Он неотрывно смотрит на расширенные зрачки Грейнджер и ждет продолжения. И сотни историков замирают над пыльными страницами. К их вящему негодованию, Гермиона не знает, что сказать. Сердце болезненно бухает в груди, дыхание сбивается. Она хватается за край столешницы, грудь сдавливает. Грейнджер боится закрыть глаза, потому что знает, что Драко воспользуется слабостью и нападет. Она совсем одна и она ни черта не знает про магию Йела, которая циркулирует по венам человека. Мозг сигнализирует, что Гермиона в смертельной опасности. Малфой делает шаг, его выражение лица меняется, а Гермиона дергается в сторону от него, продолжая задыхаться. Он замирает, когда видит затравленный взгляд Грейнджер. — Я не причиню тебя вреда, — серьезно говорит он, вновь делая мягкий шаг, — клянусь. Гермиона трясет головой из стороны в сторону. Ей многое хочется сказать. Что он лжец, и она никогда ему не поверит. Что он предал ее доверие, и когда она вырывала его из своей груди, то чуть не умерла от потери крови. Это была непозволительная роскошь, и ей чертовски жаль себя. Ей хочется сказать, как она разочарованна. И признаться, что он сделал ей больно. Но она молчит, потому что организм подвел ее, и теперь Гермиона вынуждена сосредоточиться на том, чтобы убедить себя в том, что она не умирает, а это всего лишь паническая атака. Грудь Драко тяжело вдздымается, а в глазах отражается паника Грейнджер. Он моргает, и затем сразу же преодолевает дистанцию между ними и хватает дрожащую Гермиону за предплечья. Испепеляет своим пристальным взглядом. — Грейнджер, посмотри на меня, — и она поднимает голову, смотрит в это далекое, блестящее серебро, на темные ресницы, на свежую рану, совсем не портящую его идеально сложенное лицо. — Я не причиню тебе вреда. Если бы хотел, давно бы это сделал. Клянусь Салазаром, это было бы легче, чем обмануть пуффендуйца, ты слышишь меня? Драко чуть встряхивает ее, и Гермиона толкает его в грудь. Она ненавидит себя за то, что хочет верить в его слова. Отпуская Грейнджер, Малфой приподнимает руки, якобы демонстрирую свою безоружность. Ох, если бы он только знал. — Я отвечу на любой твой вопрос, — Драко сводит брови, будто прося помилования. — Один. Но любой. И только для того, чтобы убедить тебя, что теперь мы на одной стороне. Стрела Аполлона настигает Ахиллеса. Он падает, он умирает. Агамемнон ликует, богиня Фетида содрогается в плаче. — Теперь? — спрашивает Гермиона, глубоко дыша. Ей хочется пить. — Из-за нашей связи? — Это твой вопрос? И они оба застывают. Уголки губ Драко тянутся вверх, а Гермиона качает головой, пряча улыбку. Наверное, это последствия стресса. — Нет, — отвечает она, возвращая взгляду серьезность. — Я просто хочу знать, во что ты меня ввязал. Малфой сглатывает, и Гермиона не знает куда себя деть от его такого настырного, такого внимательно взгляда. — Наша — как ты выражаешься — связь тут не при чем. Кровавый ритуал не изменил твое сознание, не заковал тебя в цепи общей цели. Поверь, ты все та же невыносимая Гермиона Грейнджер, которую я знал всю жизнь. Если тебе станет легче, то единственное, что поменялось после проведение ритуала, это, — Драко, задумываясь, проводит языком по верхним зубам, — скажем так: представь двух смертельных врагов, чьи роды на протяжении нескольких сотен лет воевали друг с другом. Они ненавидят друг друга вопреки всему, и их главная цель — убить друг друга. Они не видят в своем сопернике людей, которые тоже имеют чувства, убеждения, привязанности. А после проведения кровавого ритуала, эта стена бы сломалась. Они смогли бы посмотреть друг на друга по-новому. Увидеть нечто более глубокое, что-то, что помешало бы им убить друг друга. — Ясно, — выдохнула Гермиона, собирая кусочки разрозненных мыслей воедино, — что ж. В таком случае, не думаю, что ритуал сработал. Потому что единственная причина, по которой я не могу тебя убить — это мои личные убеждения. — Тогда помянем твоего дружка, — в его насмешливом тоне кололась жестокость. Гермиона попыталась изобразить улыбку. Меньше всего ей хотелось обсуждать то, что теперь она думает о Драко Малфое, и велика ли в этом роль кровавого ритуала. — Ладно, — отмахнулась она, — тогда вернемся к моему обещанному ответу на любой вопрос. Зачем тебе понадобилась магия Йела? Драко так и замер с чуть приоткрытым ртом. — Нет, — вдруг резко сказал он. — Любой вопрос, кроме этого. — О, как удобно Малфой, — Гермиона пошатнулась, вновь ощущая себя обманутой дурой, — и сколько мне придется перебирать вопросов, пока я не найду тот, ответ на который тебя не затруднит? Давай так, что ты ел на завтрак?! — Я не завтракал, — отвечает Драко, глубоко вздыхая. — Мне жаль, но конкретно на этот вопрос я ответить не могу. — Почему? — шипит Гермиона. Драко нужна всего секунда, чтобы найти ответ, но Грейнджер замечает отголосок боли в его выражении лица. И ей становится страшно. — Грейнджер, я не знаю, что нас ждет. Не знаю, жив ли Забини. Не знаю, что сейчас с моей матерью. Не знаю, что происходит в Лондоне. Мне жаль, что я не могу ответить на твой вопрос, но я не могу. Хотя, вполне возможно, со временем ты узнаешь. Задай другой. Любой. Гермиону переполняла бессильная злоба. На себя, на Малфоя, на жизнь. Ей хотелось быть сильной как Гарри, оптимистичной как Рон, несгибаемой как Сириус, умной как… как она сама. Но что-то сломалось. Все лучшие черты Гермионы куда-то исчезли, будто заблокировались, потому что организм перешел в режим самосохранения и экономии энергии. Теперь она была неуверенной, запуганной, жалкой. — Ну да, — недовольно протянула она, сжимая челюсти. — Ладно. Тогда отвечай, где ты был и что делал сегодня с утра. Драко закатил глаза, тяжело вздохнул. Изучил потолок. Прикусил щеку. Он принимал решение бесконечно долго, пока наконец не посмотрел на Грейнджер: — Я не скажу. Но покажу. *** Под ногами хрустел иней. Морозный ветер прокрадывался под свитер и колол кожу. Лес был безмолвным, но даже в этой абсолютной пустоте таилась опасность. Дорога уходила далеко в лес, и чем дольше они шли, тем глубже пробирались страх и неуверенность. — Малфой, если ты собираешься убить меня, знай, я буду биться до последнего, — Гермиона пыталась набраться смелости, но после произнесенных слов страх лишь окреп. Вряд ли он собирался ее убить, но если бы собрался, то сделал бы это слишком легко. А она не готова умирать, пока не выяснит принадлежность Малфоя к делу о камне Йела. — Я не собираюсь убивать тебя, — тихо, но серьезно сказал Малфой, — как бы сильно ты ни раздражала. И я пообещал, что не причиню тебе вреда. Гермиона не знала, как реагировать на его заявления. На него всего, вместе с его тайнами, с его клятвами и с их, Мерлин прости, странными взаимоотношениями. — Я не уверена, что твоим клятвам можно верить. До этого ты не показывал себя слишком уж честным человеком, — фыркает она. Ей хочется, чтобы произнесенные слова задели его. Чтобы он почувствовал себя виноватым за свои тайны, за свою ложь. И может быть, тогда он все расскажет ей. Но больше всего ей хочется, чтобы он не понял, насколько уязвлено она себя ощущает рядом с ним. — До этого момента я не приносил клятв, — отвечает Малфой, и Грейнджер кажется, что в его голосе сквозит какая-то горечь. Гермиона неопределенно дергает плечами и решает не продолжать разговор. Так они идут не меньше двадцати минут, в течение которых голова Грейнджер непрерывно работает. Перебрав все произошедшие события и приняв за некую условность, что Малфой — не единственный злодей в этой истории, она приходит к нескольким заключениям. Во-первых, он был ответственен за похищение камня Йела. Но и Орден Каина тут тоже был замешан и, вероятно, хотел заполучить Йела так же сильно. Опираясь на реакции Малфоя, можно было сделать вывод, что похищение Блейза было настоящим. А сложив дважды два, Гермиона понимает: вероятность того, что это сделал Орден Каина очень высока. Скорее всего, сначала они околдовали Блейза. Когда? В поезде? Скорее всего. Потом они при помощи Забини похитили их и заковали в цепи. Вероятно, Орден Каина собирался пытать их, ожидая, что Малфой раскроет свои секреты и отдаст камень Йела. Ох, святая наивность. Понимали ли они, что камня, как такого, больше не существует? И что часть его магии сосредоточена в самом Малфое? Вряд ли, ведь тогда бы они придумали что-то покрепче, чем обычные цепи. В любом случае, когда бы Малфой отказался, они стали бы шантажировать его смертью Забини. Интересно, пришел ли Драко к тем же выводам? Интересно, выдал бы Малфой информацию об Йеле, чтобы сохранить другу жизнь? Почему-то Гермиона уверена, что да. Он бы отдал все что угодно, чтобы оставить Блейза себе. Грейнджер так мало знала о его настоящей жизни, о том, что скрывают пестрые заголовки газет. Где он живет? Чем он живет? Есть ли в его жизни кто-то, кроме матери и друга? Считал ли он Блейза частью семьи или просто выгодным вложением? Предан ли он чему-то или кому-то? Любит ли он сладкое? Чай или кофе? Как выглядит его дом? Какую литературу… — Кажется, я нашел способ выбраться отсюда, — вдруг Драко нарушает бессвязный поток мыслей Гермионы. Гермиона останавливается, вперив взгляд в напряженные плечи Малфоя. Она все еще не уверена, сказал ли он это на самом деле, потому что была слишком глубоко погружена в раздумья о частной жизни Малфоя. — Ты что, издеваешься? — хрипит она ему в спину, с обвинением глядя в светлый затылок. Заметив, что хруст листьев под ногами Грейнджер стих, Драко обернулся. Его взгляд был сосредоточенным, острым и… болезненным. Тени, залегшие под глазами, теперь выделялись особенно явно и придавали Малфою вид человека, который уже достаточно долгое время ходит по грани. — Я похож на человека, который… — Да, Малфой. Ты похож на человека, который любит издеваться, — кричит Гермиона, встряхивая руки. — Сюрприз! Малфой закатил глаза, и этот жест показался особенно усталым. Он сжал тонкими пальцами переносицу и пробормотал: — Отлично, Грейнджер. Рад слышать, — Драко оторвал руку от лица, и посмотрел Гермионе прямо в глаза. — Но сейчас я говорю абсолютно серьезно. Я думаю, что у нас есть шанс. И сегодня с утра я был занят именно этим. Уж прости, что не ринулся сразу в твои чертовы объятия, чтобы в слезах все рассказать. Потому что я пытался остановить твою гребаную паническую атаку! — Моя гребаная паническая атака произошла из-за тебя! — крик эхом разлетается по мертвенной лесной тишине. Гермиона рвано дышит, смотря в вечную мерзлоту в глазах напротив. — Это все из-за тебя! Из-за твоих тайн! Ты врал мне! Притворялся, что всего лишь вынужденный консультант, что тебе поперек горла находиться в Министерстве, и что ни черта не знаешь про камень Йела! Но ты лгал! А потом… Гермиона захлебнулась промерзлым воздухом, не решаясь озвучить мысли до конца. Она отступила на шаг назад, но Драко сурово шагнул ей навстречу и как-то обреченно, совершенно безжизненно произнес: — Говори. — Это ничего не изменит, Малфой, — Гермиона покачала головой, чувствуя, как эмоции подступают комом в горле. — Говори, — шипит он, и его верхняя губа изгибается в злобе. Гермиона моргает раз, потом другой. Грудная клетка заходится в нервной тряске. — Что ж, ладно. Хорошо, — она кивает сама себе, — твоя взяла, в общем, как обычно, — Гермиона делает глубокий вдох, а затем ее лицо лишается всяких чувств, словно у судьи во время вынесения смертельного приговора. — Блейза похитили из-за тебя. Деревня Вакан исчезла с лица земли из-за тебя. Все эти кричащие дети, женщины и старики, они… Они умерли, Малфой! Это было нечестно! Несправедливо! Они ни в чем не виноваты! Это ты и твоя мания величия! Ты все разрушил! Все смерти в Лондоне — на твоем счету. Ты лгал! Ты, — она направляет на него указательный палец, — это все ты. И содеянное невозможно искупить. Доволен?! — теперь Гермиона захлебывалась в рыданиях, потому что не хотела говорить этого. Потому что ей было, черт возьми, жаль. — Наконец-то ты говоришь то, о чем на самом деле думаешь. Да, Грейнджер, я доволен, — лицо Драко лишается всяких чувств, и он отворачивается, продолжая идти вперед. — Утри сопли, мерзко смотреть Но Гермиона так и стоит, тяжело дыша. — Малфой! — Нам пора. Слезы градом вырываются из воспаленных глаз. — Ты делаешь все, чтобы я вновь возненавидела тебя, — тихо говорит она. В надежде, что это что-то починит. Что-то в ней, что-то в нем. Ей хочется, чтобы эта поломка исправилась. Чтобы… чтобы он остановился, развернулся и рассказал ей правду. Но он молчит. Гермиона кивает сама себе и через силу делает шаг вперед, затем еще один и еще. Утирает слезы, восстанавливает дыхание, изо всех сил убеждает себя, что Малфой заслужил все эти жестокие слова. Через некоторе время ей удается отвлечь себя на признание Драко. Способ выбраться отсюда. Эти слова, не взирая на здравый смысл, поселили в ней хрупкую, коварную надежду. Если он не врет, если он действительно что-то нашел… Вопреки ожиданиям, Гермиону захлестнули мысли о будущем. Все это время она была оторвана от реальности. От той реальности, в которой жили Гарри и его семья. Ее семья. Она почти смирилась с тем, что наивысшая нужда — это сохранение жизни себе и Малфою. Но если они вернуться, а все мертвы, что тогда? Вдруг Лондона уже не существует? Но самой устрашающей мыслью оказалась другая. Вдруг все осталось как есть, и когда они вернутся, Гермионе придется рассказать обо всем Сириусу? Сказать, что это Малфой во всем виноват. Что магия Йела у него в крови. И он, конечно, заслужил наказания. Он заслужил. Дышать становилось все труднее. Нет, грудная клетка работала как надо, однако воздух будто стал спертым, тяжелым, густым. Гермиона все сглатывала и сглатывала, вонзалась ногтями в ладони. Старалась удержаться в самой себе. Ее мысли плавно и незаметно растворялись. Наконец Драко остановился около одного из высоких кленов и развернулся к побледневшей Грейнджер. Над ее верхней губой выступили капельки пота, и она рассеянным взглядом осматривала клочок земли, к которому ее привел Малфой. А смотреть и правда было на что. Земля под высоким коленом выглядела совсем иначе. Никаких бурых гниющих листьев, никакого снежного налета, даже пожухлой травы не было и в помине. Почва выглядела так, будто над ней денно и ночно ухаживала профессор Стебель. Сквозь упругую землю прорастали яркие ростки травы, чередующиеся с тонкими стебельками полевых цветов. И такая благодать окружала клен ровно очерченным кругом, за границей которого земля вновь начинала выглядеть так, как и должна в позднюю осень. — Ты чувствуешь? — спросил Малфой со скрытым, все еще озлобленным интересом, наблюдая за выражением лица Грейнджер. — Воздух какой-то спертый. Это странно, будто… — Гермиона оторвала нахмуренный взгляд от цветущего клочка земли и обхватила себя руками, не уверенная, о чем конкретно спрашивает Малфой. — И земля другая, сам же видишь. Какого драккла здесь происходит? Драко склонил голову набок, ожидая продолжения ее размышлений. — Я не настроена играть в угадайку. Говори в чем дело, здесь холодно, — бурчит она. — Правда? Гермиона на секунду замирает, а затем обращает на Малфоя непонимающий взгляд. — Нет. Вообще-то, нет. Но ведь… Она сделала несколько шагов, отходя от дерева и переступая условную черту между двумя видами земли. Да, сейчас она чувствовала покалывающий кожу мороз. И под ногами у нее был настил из инея. Шаг вперед – и ощущения изменились. Подойдя еще ближе к дереву, она вдруг поняла, что кожу все еще покалывает, но это совсем не холод. — Магия, — медленно проговорила Гермиона, — она буквально искрит в воздухе. Но… но почему тут нет ни волков, ни Воронов? Уж если даже моя голова готова взорваться от такой густой магии, то они уж точно должны были ее почуять. Драко кивнул: — Думаю, здесь ты можешь воспользоваться палочкой, не привлекая внимания воронов. Сердце Гермионы глухо забилось в груди, чувствительно отдаваясь прямо в уши. Взгляд заметался по лесу, но в конце концов остановился на Малфое. Чего он хочет? Если магия навлечет на них волков, вряд ли их жертвой падет одна лишь Гермиона. — Патронус, Грейнджер, — раздраженно сказал он, закатывая глаза. — Я буквально слышу, как ты пытаешься найти способ, которым я мог бы тебя убить. Настала очередь Гермионы закатывать глаза. — Но ты не можешь быть уверенным в том, что это сработает. — Не могу. Гермиона медленно достала чужую волшебную палочку, пытаясь принять решение. Сейчас древко ощущалось особенно чуждо в тонкой ладони. Слишком тяжелое, неповоротливое. — Вероятно, других вариантов у нас нет, — прошептала она, а затем вновь посмотрела на Драко. — В конце концов, у нас же есть запас в несколько заклинаний, прежде чем волки решат разодрать нас на части. — Это всего лишь теория, — Малфой качает головой, и Гермиона тяжело сглатывает, видя в серых глазах неуверенность. — Знаешь, ты вот сейчас совсем не помогаешь! Все было слишком внезапно. Как Малфой нашел это место? Она так отчаянно желала выбраться отсюда, но сейчас, когда решающий момент настал, Гермиона совсем не была уверена. — Ладно. Мы должны попытаться, — она крепче сжала древко, но, покрутив его меж пальцев, опустила. — Клянусь, эта палочка меня ненавидит. Сделай это ты. — Вот как? Несколько минут назад ты думала, что я собираюсь убить тебя, а сейчас добровольно отдаешь палочку? Это оружие, Грейнджер. Очень глупо с твоей стороны. — Ну, ты же поклялся не причинять мне вреда, — фыркнула Гермиона, протягивая ему палочку на вытянутой руке. — И с каких пор ты решила, что мне можно верить? Палочка в ее руке дрогнула, но она не опустила руку. — Вызывай, Малфой. Либо это сделаешь ты, либо мы останемся тут на всю жизнь. Драко усмехнулся, но это была фальшь, потому что взгляд оставался все таким же колючим. — Мечтаешь со мной состариться? — он сделал шаг ближе, утыкаясь грудью в конец палочки. — Обустроим тут милое гнездышко, я наделаю тебе светловолосых кудрявых детишек. Для любимых рай в шалаше, так, кажется? — Заманчивое предложение, но я, пожалуй, откажусь, — едко улыбнулась Гермиона. — Вызови Патронус, Малфой. — Я не вызову его, — с холодом ответил он. — Почему? — Потому что не могу, — сквозь зубы прошипел Малфой. — Врешь, — ощетинилась Грейнджер, но, глядя в хмурые глаза напротив, все же опустила палочку. — Ты… вообще не можешь? Или это из-за магии Йела? Гермиона ощущала неловкость, будто обсуждала не вызов патронуса, а способность к здоровой эрекции. — Я не собираюсь обсуждать магию Йела, — раздраженно говорит он, не спуская взгляда с Грейнджер. — Так ты будешь это делать? Или всерьез настроена остаться тут жить? Врет он или нет, выбора не было. Она просто хочет выбраться отсюда. — Ладно, — Гермиона отвела взгляд и вознесла палочку, готовясь произнести заклинание, — была не была. Экспекто Патронум! Из палочки вырвалась бледная тень некогда яркой и игривой выдры, и почти тут же растворилась. Спустя несколько заторможенных ударов сердца, Гермиона в неверии опустила взгляд на кончик палочки, проверяя, все ли с ней в порядке. Она чувствовала, как Малфой пожирает ее спину вопросительным взглядом. Грейнджер с отчаянием сжала древко и произнесла заклинание еще раз. Злее, испуганнее. Из-за спины раздалось покашливание, заставившее ее в гневе обернуться. — Между прочим, я сразу сказала, что у меня может не получиться! Палочка не слушается меня! И из-за тебя я даже позавтракать нормально не успела. У меня нет сил! — Палочка не слушается, говоришь? — Драко язвительно улыбается. — Когда ты пыталась залезть мне в голову, проблемы не возникли. — Возникли, — фыркает она, вспоминая неудавшийся сеанс легилименции. — Но не из-за палочки, — продолжил настаивать Малфой. — Будь у тебя твоя родная палочка, ты все равно не смогла бы пробить мою защиту, потому что я… — Да-да, крутой природный окклюмент. Это у тебя в крови и все такое. Мне просто нужно попробовать еще раз. Гермиона отвернулась от Драко и закрыла глаза, пытаясь отсечь все раздражители. Она понятия не имела, что между ними происходит, но теперь его присутствие за спиной ощущалось иначе. Ей были нужны самые светлые, самые мощные воспоминания. Первым делом сознание нарисовало родительский дом: светлую лужайку и красный мяч, с которым играла в детстве. Мама зовет ее домой, из кухни доносится запах свежего вишневого пирога. Отец сидит в кресле и читает газету. Сейчас этот мяч лежит где-то в кладовке. Родители давно не видели Гермиону из-за ее постоянной занятости. Чувства вины и тоски затянули светлое воспоминание сродни грозовым облакам на весеннем небе. Нужно что-то другое. Гермиона сидит на пушистом ковре с книгой в руках. Напротив потрескивает яркий камин, а по обе стороны сидят ее мальчики: Гарри играет со своим снитчем, а Рон пытается оттереть пятно от свитера. Позади галдят радостные первокурсники, а через полчаса их ждет хэллоуинский пир. Снитч вырывается и путается в волосах Гермионы. Гарри извиняется и пытается выдрать золотой шарик, а Рон выпускает обидную шутку про воронье гнездо. Гермиона кричит и злится. Это было только началом их дружбы, и Гермиона совсем забыла о том Хэллоуине на третьем курсе, который провела в насупленном молчании. Память хранила бесконечное количество счастливых вечеров в Хогвартсе, но все было испорчено. Нужно что-то другое. К горлу подступила паника. Дело в не в том, что в ее жизни не было достаточно счастливых воспоминаний. Просто когда вокруг тебя тьма, трудно не стать ее частью. Плечо почувствовало невесомое прикосновение, и Гермиона еще сильнее зажмурила глаза. Ей не нужна помощь Малфоя. Ей просто нужно сосредоточиться. Она дернула плечом, пытаясь сбросить руку, но Драко вцепился еще крепче. — Давай, Грейнджер, — тихо сказал он, — я знаю, что у тебя получится. Вдруг Гермиона поняла, что он стоит совсем близко. Стоит покачнуться, и ее спина коснется его груди. Не то чтобы это помогало сосредоточиться. — Я тоже это знаю. Отцепись. — У тебя наверняка есть сотня счастливых воспоминаний о Поттерах и Уизли. Или о Блэке. Или о… — Замолчи, Малфой, — кричит Гермиона и резко толкает его в грудь, — я не могу, ясно?! Ни черта не выходит. Ее челюсти плотно сомкнулись, и она вздернула голову, смотря на серое небо, как будто «бог» мог ей помочь. Драко хмурил брови, вглядываясь в тонкую шею Гермионы, которая сейчас была совершенно открыта. У него было несколько идей, как можно помочь. — Ты мне доверяешь? — спрашивает он, впрочем, не надеясь на положительный ответ. — Нет. Абсолютно нет, — Гермиона складывает руки на груди и пронзает его внимательным взглядом, — выкладывай. — Прижмись ко мне спиной, — хрипло говорит Драко, невесомо прикасаясь к плечам Грейнджер, чтобы помочь ей принять решение. Она вонзается в него взглядом — своим горячим шоколадом в его вечную мерзлоту — и отворачивается, следуя за давлением его рук. Спина утыкается в грудь, и Гермиона ощущает чужое дыхание у себя на макушке. Руи Малфоя отпускают ее плечи, но всего на несколько мгновений, за которые она успевает потерять опору. Но почти сразу холодные пальцы Драко касаются внутренней стороны ее ладони, приподнимая ее к груди Гермионы. Он надавливает на почти заживший порез. Сердце лихорадочно бьется, но Гермиона молчит, вдруг осознав, что ей чертовски интересно, что Малфой будет делать дальше. — Почему ты сразу не залечила порез? — его шепот щекочет ухо, и Гермиона ежится. — Не было времени. Если ты не помнишь, на нас сначала напали, потом опять напали, а потом, — раздраженно говорила Гермиона, не понимая, чего добивается Малфой, — а потом похитили, потом опять напали, потом… — Хватит, — сердито говорит он, растирая большим пальцем свежий шрам, — ты можешь злиться на меня сколько угодно, но сейчас нам надо быть на одной стороне. — Повторяй это себе почаще, — язвит Гермиона, и Драко сильнее давит на ладонь. — Ладно. Я не знаю, почему не залечила его. Просто… это казалось неправильным. Малфой некоторое время молчит, а Гермиона прислушивается к его мерному дыханию. — Тебе хотелось, чтобы темная магия оставила в тебе след? — наконец тихо спрашивает он. Ей хотелось вырваться из хватки Малфоя. Гермиона не хочется отвечать, не хочется даже думать об этом. За последнее время она совершила слишком много поступков, на поиск мотивации для которых может уйти много времени. Она она сглатывает, тяжело выдыхает и отвечает: — Не знаю, может быть. Просто… это не обычный порез, который легко получить во время готовки. Это… просто небольшое напоминание о произошедших событиях. Ноготь на большом пальце Драко зарывается в розовую, едва заживавшую плоть, и Гермиона чувствует укол боли. — Напоминание о силе? — Может быть, — хмурясь, отвечает Гермиона. — Нужно быть смелее, Грейнджер. Тебе либо понравилось, либо нет. Темная магия не терпит неуверенности. Что ты чувствовала, когда нас окружили тени, повинуясь твоим желаниям? — Они повиновались твоим желаниям, — внезапно ее голос стал несколько расстроенным. — Мои желания в тот момент не имели никакого значения. Я желал только того, чего хотела ты. Поверь, мне нет дела до того парня. Будь моя воля, он был бы мертв. И тьма это знала. Она слушала. Только. Тебя. По жилам прошла призрачная волна удовольствия – воспоминания о силе и могуществе, вызванные темной магией: перед глазами плясали тени, где-то рядом Малфой нашептывал свои темные молитвы, а Гермиона утопала в чувстве вседозволенности. — Мне нравилось, — прошептала Гермиона, закрыв глаза и слегка откинувшись на грудь Малфоя, — я чувствовала мощь и… казалось, что если я прикажу, мир упадет на колени. — Это приятно, правда? — хмыкнул Малфой, прикусывая нижнюю губу. — Чувство власти опьяняет, Гермиона. Ты чувствуешь ее сейчас? — на его губах играет улыбка, когда он рвет порез на ее ладони, в которой начинает набираться свежая кровь. Грейнджер дергается от резкой боли, но не отстраняется. В висках пульсирует кровь, и ей кажется, что она снова там, в огнях деревни Вакан. Но тело не сковывает паника, лишь.. — Она во мне, — шепчет Гермиона, — всегда была и будет. Только… помоги ее направить. Мне страшно, Драко. Малфой одобрительно улыбается, и Гермиона может поклясться, что это оскал. — Я рядом, — от его шепота шея покрывается мурашками, — и я никуда не уйду. Смело шепчи свои заклинания, тьма помнит твой голос. Из палочки вырывается сгусток тьмы, который с течением секунд начинает постепенно обретать форму. Несколько острых углов складываются, превращаясь в чернильного ворона. Темную, темную тварь. Гермиона зачарованно наблюдает за птицей и еще сильнее утыкается в твердую грудь Малфоя. — Он ждет приказа, Гер-ми-она, — его сладкий голос обволакивает разум и она задыхается в теплом кольце его рук. Ворон продолжает парить в воздухе, наблюдая своими разумными глазками за тем, как ее лицо меняется, становится более жестким. — Лети к Сириусу Блэку, но удостоверься… — Нет, — твердо говорит Драко. — К Поттеру. — Но… — Блэк — глава Аврората и будет вынужден действовать по кодексу. Зови Поттера. Гермиона вздернула брови, но кивнула. Это была здравая мысль. Ей до чертиков надоело торчать тут, и она совсем не против, если для их скорейшего спасения понадобится нарушить пару десятков законов. Подавив нервную дрожь в голосе, Гермиона все нашептала ворону послание для Гарри, в котором рассказала о том, что они с Драко Малфоем застряли в лесу, что Блейз с высокой долей вероятности похищен и заколдован, а им нужна помощь. Когда послание было передано, никто из них не шевелился, наблюдая за тем, как самый настоящий кусочек тьмы летит сквозь деревья, спешиваясь с остальными, но более светлыми воронами. — Гарри охренеет от вида моего патронуса, — шепчет Гермиона и получает самодовольное хмыкание в ответ. — Какого черта это… Но она не успевает договорить, потому что сильные руки разворачивают ее и резко прижимают к стволу высокого клена. Гермиона позволяет себе рваный вздох, прежде чем холодные губы Малфоя не вонзаются в нее, выбивая из головы абсолютно все здравые мысли. И это, наверное, станет ее концом. Потому что она хватается за его плечи, притягивая к себе еще ближе. Что-то задавлено стонет, когда Малфой вонзается зубами в ее нижнюю губу и сама, Мерлин тебя раздери, углубляет поцелуй. Драко толкается к ней бедрами, очерчивает пальцами скулу, зарывается рукой в спутанные волосы. Его вторая рука хозяйничает по дрожащему телу, подныривает под свитер, жадно сжимает, но не переходит грань, каждый раз останавливаясь за несколько сантиметров от груди, на которой не было лифчика. Возбужденные соски трутся о колючую ткань, и этой стимуляции хватает, чтобы воспламенить каждую клеточку тела. Гермиона слегка ерзает, давая разрешение Малфою на прикосновения, и он, отрываясь от истерзанных губ, заглядывает ей прямо в глаза. Наблюдает за тем, как вся ее личность рушится до основания, когда он скользящим движением проходится по горошине соска. Он видит это в ее закатанных глазах, в ее приоткрытом рте и мокром языке, который проходится по кромке верхних зубов. Глубоко вдыхая, он несколько раз моргает, когда полностью накрывает ее грудь и обхватывает сосок между пальцами. Его контроль буквально выходит из него вместе с углекислым газом. Он упирается своей эрекцией в живот Гермионы и хриплым голосом шепчет: — Я трахну тебя, Грейнджер. Прямо сейчас. Прямо здесь. Самое время остановить меня и вспомнить, что мне нельзя доверять. Он проводит губами по уголку ее рта и в совершенном отчаянии желает, чтобы она не открывала рот. Чтобы совершила глупость. Чтобы позволила ему взять ее. Оставить себе. Потому что ему нравилось, когда она была рядом, когда смотрела своим враждебным взглядом и кричала на него, совершенно не замечая, как он смотрит в этот момент на ее горячие губы и сладко вздымающуюся грудную клетку. Ему хотелось ей обладать. Но не как зверушкой на железной цепи, не как всеми остальными в его жизни. Ему было нужно, чтобы она сама, сама хотела быть рядом с таким, как он. Но она не хотела. Грейнджер вцепилась своими коготками в его толстовку и резко толкнула. Карие глаза все еще похотливо блестели, рот рвано вбирал в себя кислород, но вот брови, ее чертовы брови изогнулись суровой дугой. — Хватит, — строго, гораздо строже чем нужно, говорит она. И Малфой принимает это. Знает, что это правильно, что так и должно быть. В любом другом случае он бы стоял на своем до конца, особенно понимая, что до полной победы осталось совсем чуть-чуть. Но учитывая его ситуацию, это не имело никакого смысла. Поэтому он снова надевает одну из излюбленных масок — самую ненавистную маску Грейнджер — надменного превосходства. Он открывает рот, и Гермиона готовится услышать нечто особенно мерзкое, особенно оскорбительное. Она сжимает кулаки в надежде заглушить боль от произнесенных слов, но Драко вдруг сводит брови и не произносит ни слова. Он выглядит как поломанная игрушка, которой играли слишком часто, а потом надолго оставили где-то под кроватью, и теперь, когда нашли, вдруг выяснилось, что моторчик в ней сдох. Либо просто нужно сменить батарейки. Гермиона дает ему еще несколько секунд, но так и не дождавшись комментариев, берет себя в руки. — Пойдем отсюда, — говорит она и, развернувшись, быстро идет обратной дорогой. Ей нравится слышать широкие шаги Малфоя за спиной. Нравится, что теперь она идет первой, а не плетется позади в страхе перед неизведанным нечто. Конечно, еще это весьма удобно, потому что Малфой не видит ее до сих пор красных щек, которые она никак не могла угомонить, потому что раз за разом возвращалась к ощущениям его губ и нахальных рук. К сожалению для самой себя, она решила больше не прятаться за трусливыми «он сам поцеловал меня», «я просто была не в себе» и «это ничего не значит». Потому что это значило. И ей понравилось. И ей хотелось еще. Если бы Малфой был для нее простым отвлечением, она бы позволила себя трахнуть. Но все эти слова, эти прикосновения откликались где-то в глубине. Тело пронзило судорогой боли, когда она представила, как они займутся сексом в прóклятом лесу около дерева, а потом назовут это глупой ошибкой. Она не знала, что думает об этом Драко, не знала, зачем он ее поцеловал и не знала, как сможет найти в себе силы для того, чтобы рассказать Сириусу о том, что Малфой — предатель. Но он им был, и уж это она знала точно. Только предал он не ее лично, а весь магический Лондон. Когда большая часть дороги домой была пройдена, Гермиона не смогла совладать с раздираемыми ее голову вопросами: — Почему вороны не реагируют? Хорошо, допустим, вокруг этого дерева концентрация магии слишком высока, а потому любое другое колдовство незаметно для волков, воронов и прочей нежити. Но как только патронус вылетел за пределы круга, вороны должны были почувствовать. И… это ведь был не совсем патронус, верно? — Я думаю, что дело в другом, — Малфой уже давно поравнялся с ней. Он ответил настолько быстро, будто все это время ждал, когда терпению Грейнджер прийдет конец. — Дело не в высокой концентрации магии, которая создает помехи, а в том, что магия, рожденная около этого дерева вовсе другая. И все результаты колдовства тоже становятся чем-то иным. Тем же, из чего сотканы волки и вороны. Магия Йела, я полагаю. По какой-то причине она скопилась около этого дерева. А что касается твоего темного патронуса… я не знаю. Я никогда не вызывал такого. — Ты… вообще никогда не вызывал патронуса? — Гермиона прикусила губу, надеясь, что на этот раз Малфой не закроется. — Вызывал. Раньше. — Ясно, — ответила Гермиона, не желая испытывать судьбу. — Если… когда Гарри спросит, как так вышло, что моя светлая выдра превратилась в темного ворона, я скажу, что это из-за концентрированной магии Йела в этом лесу. — Ясно. — Что «ясно»? — Гермиона закатывает глаза. — Ты же… не расскажешь ему? — О чем? — Не прищуривайся, Малфой. О темной магии! — Салазар, Грейнджер. Очевидно, что нет. Как думаешь, кто из нас двоих мог научить другого темной магии? Гермиона кивает сама себе. Конечно. Он не станет подставлять самого себя. — А… он не поймет? В смысле, когда Гарри увидит сгусток тьмы вместо голубоватого сияния, он не поймет, что тут замешана темная магия, а не Йел? — Он подумает в эту сторону только в том случае, если и сам зачастую прибегает к ней. К тому же, твои слова о влиянии магии Йела на новый облик твоего патронуса могут оказаться близки к правде. Повторяю, я не знаю, почему твой патронус теперь выглядит так. — Но зачем-то ты говорил все те вещи. О тьме, власти и силе. Ты знал, что… что что-то из этого выйдет. — Я просто подтолкнул тебя. Это была игра в импровизацию, Грейнджер. Мы не можем немного помолчать? — Иди ты. *** Гермиона намылила волосы, а затем принялась тщательно разносить пену по телу, останавливаясь в тех местах, которые все еще помнили чужие прикосновения. Под закрытыми глазами вспыхнули совсем неправильные образы. Малфой прощупывает венку на ее шее, оглаживает талию, следит за каплей виски, что скатывается по груди. Резко, почти грубо прижимает к своему животу. Гермиона сильнее жмурится, когда чувствует ноющий спазм внизу, а затем подставляет лицо под струи воды, смывая с себя ощущения от фантомных прикосновений. Простояв под душем до того момента, пока теплая вода не стала подходить к концу, Гермиона вылезла и закуталась в отсыревшее полотенце. Теперь ей гораздо лучше. Во время банных процедур она придумала небольшой список дел. Во-первых, нужно разобраться с отоплением. Генератор работает, но в доме не стало тепло. Возможно, все-таки стоит зажечь камин, а следовательно, нужны дрова. Во-вторых, нужно приготовить ужин. Они провозились в лесу гораздо дольше, чем можно было бы предположить, и теперь голодная смерть казалась более реальной, чем любая другая. И, в-третьих, нужно было решить, что делать с Малфоем и с тем, что она не может перестать о нем думать. Если Гарри все таки придет спасти их, то ей придется рассказать, что именно он виноват во всей случившейся катастрофе. Чем это обернется для Драко? Испорченным имиджем? Заключением в Азкабан? Или потерей жизни? Потому что, как она узнала от Кела, единственным вариантом борьбы с Йелом было заключение этой магии в новый неодушевленный сосуд, который смог бы сдержать ее, как это было с камнем и кольцом. Но как вытащить из Малфоя магию Йела, которая уже сплелась с его собственной? И как найти все остальные кусочки? Очевидно, в лесу Дин было ее достаточно много. Но как, черт возьми, ее засунуть в сосуд? Выйдя из душа в подавленном настроении, Гермиона принялась поджаривать на оливковом масле картошку, старательно игнорируя сидящего на диване с бутылкой красного вина Малфоя. Расставив блюда с горячей едой на стол, она кивком позвала Драко, и тот встал и без лишних вопросов поставил на стол два бокала, которые тут же наполнил вином. Увидев это подобие прилично накрытого стола, у Гермионы сжалось сердце. Они правда будут притворяться, что это нормально? Они сели друг напротив друга. Малфой обхватил тонкими пальцами ножку фужера и отсалютовал ей. Грейнджер мельком улыбнулась и сделала несколько крупных глотков. — Нам надо зажечь камин, — вдруг сказала она. — Соскучилась по уюту? — Драко склонил голову набок, и по его губам скользнула знакомая игривая ухмылка. — Нет. Вообще-то, в доме холодно, если ты не заметил. — В подземельях Слизерина было довольно прохладно, — хмыкнув, сказал он. — Я привык к холоду. — Или же ты просто холоднокровная змеюка, — Гермиона приподняла фужер. — В любом случае, я уверена, что немного тепла не помешает даже тебе. В подвале я видела топор, а на заднем дворе есть несколько сухих деревьев, нам надо наколоть дров. — Нам? — Годрик! Тебе, Малфой. Мне что, встать на колени и начать тебя молить о помощи? — Хватило бы простой просьбы. — Я попросила. — Нет, ты сказала, что нам нужно раздобыть дрова, подразумевая, что этим займусь я. — Ты невыносим. — Мы только что были в месте, где могли творить магию, а сейчас ты просишь меня наколоть дров маггловским способом? — Предлагаешь вернуться? — Я не собираюсь бегать по лесу туда-сюда весь день. — Мерлин, Малфой, просто помоги мне, хорошо? Не обязательно быть таким… — Ладно. — Что? — Твое молчание — достойная плата за услуги лесника.