Паразит

      Тойе Тодороки тридцать лет, и он понятия не имеет, что делать со своей жизнью.       На дворе январь, улицы заметает чистым, сухим, колючим снегом, который даже ночью, в желтом свете фонарей, блестит так, что хочется прикрыть глаза. Постоянно дует холодный, пронизывающий до костей ветер, от которого бы спрятаться под теплым пледом до конца апреля и не вылезать, даже носу не показывать. Тойя плохо переносит и жару, и холод. Ему было бы гораздо спокойнее, если бы можно было жить в вечной осени.       Из дома он выходит, только чтобы встретиться с Шигараки. Иногда они видятся раз в пару недель, иногда реже, а в остальное время Тойя часами просиживает в своей комнате: спит, изредка ест, вполглаза смотрит какую-то бестолковую парашу на стримингах. Раз в пару дней в дверь осторожно скребется мать или сестра: они зовут его поужинать с семьей, но Тойя только огрызается. Сидеть в столовой за огромным столом под тяжелым взглядом отца выше его сил. Его жизнь — это одновременно бесконечное колесо сансары, зажеванная пленка и тренажер для хомячка. Кому угодно такое надоест.       Тойя и сам прекрасно знает, что в их идеальной семье он — всеобщее разочарование. Ему тридцать, лет десять назад он вылетел из университета, потом был пожар, а потом Тойя чуть не загремел в тюрьму за хранение наркотиков. Когда адвокат, нанятый отцом, кое-как его отмазал, надежд на то, что он сможет найти нормальную работу, уже не оставалось. Тогда Тойя и стал призраком в собственном доме. Он живет вроде бы со всеми, но при этом отдельно ото всех. Он почти не общается с Нацуо, который все порывается съехать, иногда перекидывается парой слов с матерью или Фуюми, если случайно сталкивается с ними на кухне, а отца просто игнорирует. Поначалу тот злился, повышал голос, пытался спровоцировать его то ли на разговор по душам, то ли на ссору с битьем посуды, мебели и носов, но потом, кажется, просто махнул на него рукой. Тойю это вполне устраивает.       Хуже всего — в том числе, за обеденным столом — видеть Шото. Чертов идеальный младший брат, студент выпускного курса, отрада и, мать его, гордость семьи. Любимец преподавателей, всегда один из первых в студенческих рейтингах, чертов смазливый утырок, который каждый февраль тонет в горе валентинок, но ни на одну из них не отвечает. Избалованный младший ребенок, высокомерная мразь, ледяная сука. Тойя его не выносит.       Когда пару раз Тойя все-таки попробовал присоединиться к семье за ужином, Шото сидел напротив с прямой, как доска, спиной: весь такой правильный, собранный и сдержанный. Мягко улыбался матери, с готовностью передавал Фуюми соус, беззлобно подшучивал над Нацуо, вежливо отвечал как всегда суровому отцу. Каждый раз, когда Тойя, обычно упрямо смотревший в свою тарелку, кожей ощущал его взгляд и поднимал глаза, на лице Шото читалась прямо-таки поэтическая печаль и омерзительно снисходительная, высокомерная жалость, которую Тойя ненавидит больше всего. Даже слезы матери, даже презрение Нацуо, даже гнев отца не идут ни в какое сравнение с этой жалостью на бледном, красивом лице Шото. Тойя его жалость на хую вертел.       Он и так знает, что облажался с блеском и фанфарами, что всех подвел и не оправдал ожиданий. Вопреки тому, что о нем наверняка думает отец, Тойя не идиот и прекрасно понимает, в какую яму себя загнал. Вот только ему совершенно не хочется знать, что об этом думает его семья и, в особенности, идеальный младший брат. Он как-нибудь обойдется без этой страдальческой морщины у Шото на лбу. Да что этот молокосос вообще понимает. Когда отец в очередной раз заводит шарманку насчет работы, это вызывает у Тойи только глухое раздражение. А вот когда Шото смотрит ему прямо в душу своим нечитаемым светлым взглядом великомученика, Тойе хочется своими руками размозжить его голову об раковину.       Ненадолго обо всем забыть ему помогает разве что Шигараки. Никто в здравом уме не назвал бы Шигараки хорошим парнем. Тойя иногда даже сомневается, что Шигараки нормальный, что он, как бы это сказать, вообще вменяемый. И все же, после десяти лет отчаяния, после всего, что было с Кейго, после пожара и следствия Шигараки именно тот, кто ему нужен. Когда Тойе плохо, когда он от отвращения к самому себе готов выблевать свои внутренности, когда ему хочется ногтями разодрать себе лицо, он всегда спрашивает у Шигараки, можно ли ему приехать. И Шигараки всегда разрешает. Тойя не наивный дурачок, что бы там ни выдумывала себе мать. И Тойя прекрасно понимает, что Шигараки соглашается не для того, чтобы помочь ему, а просто потому что ему все равно, рядом Тойя или нет. А самому Тойе в такие моменты нужно, чтобы его обняли, только и всего. И если даже это будет Шигараки, от которого несет потом и мятной зубной пастой, которая не может перебить запах травы, ему все равно. Это ведь лучше, чем ничего.       Шигараки живет на окраине города в многоквартирном доме средней паршивости: в таком, где вроде бы есть подземная парковка и камеры в подъездах, но при этом перегоревшие лампочки кое-где не меняют неделями. В его квартире вечно душно и полутемно, в раковине на кухне высится гора немытой посуды, компьютер всегда включен и горит ровным, синим, неживым светом. Шигараки впускает Тойю в квартиру и всегда сразу же уходит, не предлагая ни домашнюю обувь, ни стакан воды с дороги. Иногда Тойя обнимает его прямо там, в прихожей, как только закрывает за собой дверь, и Шигараки порой даже кладет руки ему на талию в ответ, но никогда ничего не говорит. Тойя себя не обманывает и не ждет от Шигараки поддержки — ему вполне хватает тепла его тела.       Шигараки высокий, худой и какой-то нескладный. Из-за положения своей семьи Тойя с детства хорошо представляет, как выглядят обеспеченные, ухоженные, холеные люди. Если Шигараки хорошенько отмыть и привести в порядок, то итальянский костюм-тройка за пару тысяч долларов сидел бы на нем на порядок лучше, чем на доброй половине отцовских друзей, и, возможно, даже лучше, чем на гребаном Шото на семейном торжестве, но Шигараки на это наплевать, и именно это Тойе в нем больше всего и нравится. Чаще всего, правда, Шигараки наплевать слишком сильно. Однажды, когда они только познакомились, Тойя целую ночь, то ли из-за опьянения, то ли поддавшись благородному порыву души, рассказывал ему о Кейго, а через пару дней Шигараки, снова услышав это имя, равнодушно переспросил: «Кто-кто?».       Так, в общем, у них обычно и выходит. Тойя рассказывает, Шигараки слушает. И ничего не происходит.       Иногда они пьют, иногда выкуривают пару-тройку косяков на двоих, иногда до утра рубятся в «Фоллаут», а иногда Шигараки вдруг посреди ночи заваливает Тойю на свой несвежий, пыльный диван и целует так, что у того дыхание перехватывает. Не от восторга, нет. От того, что Шигараки своим длинным языком лезет ему прямо в глотку.       Впервые они переспали еще пару лет назад, когда на двоих подцепили в баре девчонку. Ее звали Химико, и она оказалась абсолютно, невероятно, сказочно неуравновешенной. Сидя тогда рядом с ней за стойкой и наблюдая за ее попытками незаметно для всех залезть Шигараки в штаны, Тойя испытывал одновременно омерзение и какое-то извращенное, скучающее любопытство: а что, если вот с такой? Потом они ехали в такси, Химико увлеченно и мокро целовалась то с ним, то с Шигараки, а в итоге они оказались все на том же продавленном диване в квартире на окраине. Тойя плохо помнит саму ночь, помнит только, что ему тогда было чертовски хорошо, и лучше всего ему было, когда Шигараки перегнулся через Химико, которая обрабатывала самого Тойю ртом, притянул его за шею и поцеловал. Потом Химико, вытирая губы и размазывая по лицу слюну и смазку, пьяно хихикнула и выдала: «Самые горячие всегда самые тихие девчонки и самые конченые мальчишки». Про себя Тойя с ней тогда согласился. Больше они с Химико не виделись.       За время, прошедшее с того дня, их с Шигараки секс должен был бы стать рутиной, но почему-то до сих пор не стал. Возможно, это из-за того, что случается он довольно редко. Они не договаривались, кому как больше нравится. Когда у них до этого доходит, то обычно кто первый подомнет, кто больнее укусит, кто сильнее перехватит запястья, тот и сверху. Поначалу Шигараки почти никогда не уступал, все рвался впечатать Тойю лицом в диван, и того это почему-то устраивало. Теперь же Тойя все чаще отыгрывается на Шигараки за все те разы, что он выл в расцарапанный подлокотник, потому что как же больно было, сука, как же больно…       Тойя давно избавился от иллюзий. Он знает, что Шигараки его не любит. И все же, когда его рука лежит у Шигараки на затылке, когда тот сипит, а сам Тойя вбивается в него так, что диван, кажется, вот-вот развалится, он то и дело задается вопросом, а полюбят ли его еще? Любили ли его хоть когда-нибудь? Любил ли его отец, когда впервые взял первенца на руки? Любила ли его мама, когда он в двадцать три лежал в больнице с ожогами? Любил ли его Нацуо, когда они с соседскими мальчишками гоняли в футбол по двору их дома, слишком большого даже для семьи с четырьмя детьми? Любила ли его Фуюми, когда он в старших классах защищал ее от хулиганов? Любил ли его Шото, когда он, только поступив на первый курс университета, со снисходительной улыбкой подарил ему всю свою коллекцию комиксов? Любил ли его Кейго, когда он?.. Впрочем, нет. В случае с Кейго, Тойя уверен в единственно возможном ответе. И от этого он все сильнее, все отчаяннее хочет знать, нужен ли он хоть кому-нибудь.       Тойя лучше всех понимает, что он просто паразит, что сидит на шее отца и сосет из своей семьи кровь, нервы и деньги. Иногда он спрашивает себя, а не был ли он таким же паразитом и с Кейго, когда вцепился в него со своей нездоровой, болезненной, обжигающей любовью? Кейго ведь никогда ему ничего не обещал. Он просто был с ним, пока ему самому это нравилось, и ушел, когда Тойя стал слишком неудобным, слишком навязчивым, слишком требовательным. Когда его любовь превратилась в паранойю, окрашенную всеми оттенками гнева и страсти. Тойя иногда думает, что, наверное, он сам во всем виноват, но ведь ему же никто не показал, как нужно, и не объяснил, как правильно. Его воспитывал его ненормальный отец и уж лучше бы, честное слово, он плюнул на старшего сына, когда тот был еще ребенком. Вот только, наверное, если бы Тойя был нужен Кейго, тот бы рассказал, как любить его правильно. Но он просто молча ушел.       В постели Тойя почти никогда не оказывается с Шигараки лицом к лицу. Чаще всего один из них просто утыкает второго лицом в подушку, глуша крики и стоны, просто теперь сверху чаще оказывается Тойя. Их секс похож на драку, с каждым разом их прикосновения становятся все более грубыми, а звуки, которые они издают, все больше напоминают звериное рычание и вой. Тойя никогда не хотел быть жестоким, но, что бы там ни думал Шото, он не жертва, и в такие моменты ему как будто хочется отомстить и самому Шигараки, который необъяснимым образом привязал его к себе, когда Тойя после следствия был на самом дне, и Кейго, который оставил его одного, и отцу с матерью, которые никогда по-настоящему его не слушали, и гребаному, гребаному младшему брату, которому все лучшее достается словно по щелчку пальцев.       Тойя понял, что не выносит повзрослевшего Шото, когда тот впервые пришел из университета не один. Сначала он еще на первом курсе стал часто приводить домой высокую, темноволосую и неожиданно фигуристую девушку в явно дорогих туфлях. Потом, впрочем, оказалось, что однокурсница была даже выше Шото в рейтинге успеваемости и просто помогала ему с парой предметов. Следующим, кто пришел к ним, когда Шото был на втором курсе, был невысокий, поджарый и до безобразия хорошенький блондинчик, у которого, впрочем, вечно было такое выражение лица, словно стоящий перед ним человек лично насрал ему под дверь. Блондинчик явно чувствовал себя, как дома, громко матерился и постоянно ругал Шото, на чем свет стоит. Тойе такие бойкие всегда нравились, но блондинчик со временем даже ему показался слишком уж утомительным. Когда в доме бывали гости, Тойя вылезал из комнаты еще реже, чем обычно, но блондинчика всегда было слышно еще с соседней улицы. Несмотря на то, что он регулярно появлялся в их доме почти три месяца, с ним тоже не случилось никаких неловких ситуаций: выяснилось, что они с Шото готовили большой совместный проект в рамках какого-то там модуля. Проблемы начались, когда Шото привел домой то патлатое зеленоглазое недоразумение.       Тойя ненавидит дни, когда к ним приходит этот пацан, Мидория, и искренне презирает свое тело, которому постоянно позарез надо то пожрать, то попить, то поссать. И если вопрос с едой обычно решается легко — можно либо несколько часов не есть вовсе, либо заранее принести в комнату все необходимое, пока никого нет дома, — то вот за водой или чаем Тойе приходится ходить на кухню, не говоря уже о туалете. И оба эти маршрута пролегают мимо комнаты Шото.       Когда Тойя впервые услышал из комнаты брата шуршание покрывала, томные вздохи и звуки какой-то возни и сладких, мокрых поцелуев, его затошнило. И не перестает тошнить до сих пор.       Нацуо не зря в шутку называет Шото «Эльзой». Их младший брат действительно очень сдержан и бесстрастен, иногда до холодности. И уж, во всяком случае, Шото точно не из тех, кто стал бы выставлять свои близкие отношения на всеобщее обозрение. В этом они с Тойей точно не похожи. Возможно, именно поэтому Тойе стало так тоскливо, когда он невольно узнал, что у ледышки Шото тоже появилась личная жизнь. Уж от кого-кого, а от этой Снежной королевы Тойя не ожидал.       И оттого, наверное, особенно обидно осознавать, что этот нелепый пацан, которого Шото стал приводить домой, кажется, тоже искренне в него влюблен. Каких только сопливых мерзостей Тойя не наслушался, пока босиком, чтобы не шуметь, ходил по коридору.       — Как твоя практика?       — Где болит?       — Ты какой-то тихий сегодня, что случилось?       — Шото, ну перестань, услышат же!..       Из-за закрытой двери спальни тихий, приятный голос Мидории звучит как-то особенно тепло. Словно, оставаясь наедине в их хрупком маленьком мирке, Мидория старается отогреть Шото, но Тойя, который знает брата всю жизнь, уже по его легкой, мечтательной полуулыбке, по самым сдержанным жестам, по случайным словам понимает, что Шото уже доверился, уже открылся и теперь сделает для этого сопляка что угодно.       Тойе потребовалось какое-то время, чтобы признаться себе, что он не просто так все время оказывается в коридоре за дверью спальни Шото, когда к тому приходит Мидория. Неприятно осознавать в свои тридцать лет, что ты вуайерист и извращенец, и что в твоей жизни нет ничего более увлекательного, чем подслушивание за собственным братом, но в конце концов Тойя осознал, что, когда Шото приводил домой того громкого парня и ту пафосную девку, ему никогда не хотелось ни есть, ни пить, да и неудержимого желания отлить тоже могло не возникать часами. Только теперь, когда Тойя знает, что его брат за дверью целует и облизывает своего конопатого придурка, его тело как будто само раз за разом находит повод оказаться в коридоре, где слышно, как Шото тихо стонет, когда пацан делает ему массаж, слышно шорох одежды, их томный шепот, хлюпанье смазки, когда они дрочат друг другу, слышно абсолютно все.       Тойя, конечно, знает, что он конченый, но не предполагал, что настолько.       Он часто вспоминает, как сам приводил к себе Кейго. Тогда он еще учился в университете, но, в отличие от Шото, жил в общежитии в студенческом городке. Отец тогда сказал: «Мой сын не будет пользоваться своим положением, пусть живет, как все». Много лет спустя, узнав, что отец сказал, когда в университет поступил Шото, Тойя расхохотался и, не в силах успокоиться, ржал до истерики: «Мой сын не будет жить с этими лоботрясами». Ну да, пап. Все равны, но Шото равнее.       Кейго, который был на курс младше, комната в общежитии никогда не смущала. Тойя почти с самого начала знал, что тот рос в детском доме, да и его выцветшая, потрепанная куртка и видавшие лучшие времена кеды намекали, что удовлетворить бытовые потребности Кейго совсем не трудно. Тот стрелял у Тойи сигареты, с удовольствием уплетал острые крылышки из картонного ведра, вытирался одним полотенцем, без разговоров умещался рядом с Тойей на узкой односпальной кровати и, казалось, ему вообще ничего не нужно было, кроме того тепла, которого жаждал и сам Тойя. От страха потерять Кейго Тойя прижимал его к себе так сильно, что ребра хрустели. Ему тогда все казалось, что, отпусти он Кейго хоть на миг, тот высвободится, как птица, взмахнет крыльями и исчезнет, словно его и не было. И все же, когда они, тесно сплетя ноги и руки, лежали в темноте под одеялом, Кейго говорил с ним таким же тихим, вкрадчивым тоном, что и Мидория — с Шото, его голос становился ниже, а ладони — теплее, и Тойя отдал бы ему все, что ему принадлежало, и даже то, что не принадлежало, если бы он только попросил. Если бы Кейго хотя бы намекнул, Тойя разорил бы отца, только чтобы Кейго было хорошо. Но Кейго, как оказалось, это было вовсе не интересно.       Теперь Тойя часто задумывается, а что вообще Кейго было от него нужно? Если ему не был нужен он сам, то почему Кейго был с ним так долго? Тойя давно уже не мальчик и прекрасно понимает, что какие-то вопросы навсегда останутся без ответов, но иногда ему до чертиков хочется найти Кейго, вытащить этого ублюдка из-под земли, если понадобится, схватить за грудки, хорошенько встряхнуть и спросить, какого черта его жизнь пошла под откос, если Кейго даже и не любил его никогда.       Поэтому от нежности, с которой младший брат и его сопляк смотрят друг на друга в дверях, от того, как звучит голос Шото, когда он иногда рассказывает о Мидории кому-то из домашних, от того, как он иногда напевает в ванной, Тойе хочется убить его головой об стену, а потом убиться самому. Ведь он же был хорошим, он же был отличным парнем! До Кейго, до наркотиков, до пожара — он ведь был таким же, как все! Так почему с ним вечно творится какая-то ерунда? Почему у Шото так легко получается все то, где сам Тойя наломал дров столько, что на несколько жизней хватит? Почему Тойя никогда не был нужен тем, кого он любил сильнее всего?       Чем ласковее Шото прощается с Мидорией во дворе, чем осторожнее он заправляет ему за ухо непослушные волосы, чем слаще звуки, что доносятся из его спальни, тем злее становится Тойя, тем грубее он ведет себя с Шигараки, тем сильнее сжимает пальцы на его жилистой шее, когда остервенело вколачивает его в диван. Тойя никогда не хотел быть жестоким, но, когда он видит, как легко гребаному Шото достается то единственное, чего он сам всегда хотел — обычное человеческое тепло, — ему хочется взорвать весь этот мир к чертям. Начинает он, впрочем, с Шигараки.       — Заткнись.       — Молчи.       — Терпи.       — Закрыл, блять, свой рот!       Что бы там ни выдумывал себе Нацуо, Тойя не психопат. Он знает, что тот, кто хочет изменить мир, должен начинать с себя. Знает, что любовь никогда не рождается из ненависти. Знает, что, если хочешь согреться, нужен лишь небольшой костер, а не лесной пожар. Но еще Тойя знает, что он чертовски устал искать для этого костра ветки, и лучше уж залить все бензином и подпалить, даже если это значит, что в этом диком огне сгорит и он сам. Плевать. Он уже горел. Второй раз не так страшно.       Кейго когда-то плавился под его руками, скулил и ныл от его трепетных, ласковых прикосновений, от того, как Тойя медленно пробирался пальцами ему под футболку и искал самые чувствительные точки, как дышал ему в шею, нежно перебирал волосы и клялся, клялся, клялся, что всегда будет рядом. Теперь все, что есть у Тойи, — это извращенный, садистский, какой-то брезгливый восторг, который охватывает его, когда Шигараки под ним хрипит, когда у него закатываются глаза, когда он давится и на несколько секунд перестает дышать, когда у него сводит пальцы на ногах, а тело пронзает судорога. Тойя почти ненавидит его, презирает, хотя сам не лучше. Он убил бы Шигараки, будь он хоть чуточку безумнее, но при этом от мысли, что теперь Шигараки — это все, что ему остается, и все, на что он может рассчитывать, становится страшно и горько. И под утро он, словно взбесившийся пес, что укусил хозяина и теперь зализывает ему руки, сгребает Шигараки в грубоватые объятья, укачивает и баюкает его, безропотно и по самые яйца, как в самом начале, берет у него в рот, но всегда понимает, чувствует, знает, что на самом деле им обоим все равно. От этой мысли в груди разливается холодок, который обжег бы, наверное, даже Шото. Но Тойя устал быть один, и, пока Шигараки молча открывает для него входную дверь, он будет приходить снова и снова. И снова все будет повторяться.       Пару раз Тойя попадается Шото на глаза. Тот выходит из своей комнаты раскрасневшийся, с расстегнутым воротом рубашки, и окидывает старшего брата холодным, нечитаемым взглядом, но Тойя знает, что Шото его подозревает. Шото ведь и правда смышленый, для него не составит труда сложить два и два, но какое-то время он молчит, пока однажды не сталкивается с Тойей в коридоре нос к носу, когда тот стоит прямо перед его комнатой с чашкой остывшего чая.       — Случилось что-то? — сухо спрашивает Шото, и его глаза горят нехорошим огнем.       Тойя только усмехается. Совершенно случайно случилась Фуюми. Случился Нацуо. Случился ты, мелкий ублюдок, когда отец в порыве ярости изнасиловал мать. Тойя хорошо помнит тот день. Случилось так, что потом мать нашла в своем сердце любовь к младшим детям — но не к Тойе, словно это он был во всем виноват. Случился Кейго, случился пожар, случились гребаные ожоги… Много чего случилось.       — Чайку́?       Тойя салютует Шото кружкой, пролив чай на пол, но младший брат только молча хлопает дверью перед его лицом. Тойя лишь краем глаза успевает увидеть в дверном проеме смущенное и разрумянившееся лицо Мидории.       Тойя знает, что взрослые люди сами решают свои проблемы. Знает, что на его месте любой другой, кому хватило бы сил и решимости не спиться и не сторчаться, уже работал бы на подхвате в какой-нибудь автомастерской или охранником в паршивой придорожной забегаловке на окраине, зарабатывая гроши и питаясь одним рисом. Он знает, что так, наверное, было бы правильно, но он — Тойя Тодороки, сын одного из самых богатых людей в стране, и он просто не может. Он должен был пойти по стопам отца, должен был получить образование и к тридцати уже возглавлять какой-нибудь филиал отцовской компании. Мысль о том, чтобы посреди ночи продавать пьяным гулякам сигареты, внушает ему отвращение и ужас. Поэтому он в очередной раз едет к Шигараки, возвращается через пару дней, нехотя принимает душ, просто чтобы смыть с себя запах его пота, и снова закрывается в своей комнате. Он неудачник, паразит, пустое место. Он живет на деньги отца, а сам в последний раз зарабатывал в университете, давая уроки менее одаренным однокурсникам. Но так он может хотя бы притвориться, что все в порядке, что ничего не изменилось, просто он застрял в лимбе: где-то между тем, как Кейго его бросил, и как его, в полной отключке и покрытого ожогами, вытащили из горящего здания. Когда врач сухо зачитал его родным, что именно в тот момент было у него в крови, и в какой концентрации, мать, стоявшая у окна палаты, заплакала.       Его позиция далеко не самая зрелая на свете. Но у Тойи есть еще один аргумент: отец ему должен и прекрасно это знает. Видимо, только поэтому он ворчит и злится, но все еще не выкидывает непутевого старшего сына из дома.       День, когда Тойя застал Кейго со своим отцом, стал худшим в его жизни. Тогда все, наверное, и разбилось вдребезги, но Тойя этого в тот момент еще не понял. Он шел домой на семейный ужин: не то чтобы ему очень хотелось, но Кейго в то утро предупредил его, что будет занят, и даже на сообщения не отвечал. Так что, хотя Тойя и не собирался приезжать домой, он решил, что это повод повидаться с мамой и мелкими. Устроить им сюрприз. Так что он шел по соседней с домом улице с пакетиком сладостей для Шото, пиная носком ботинка маленький серый камушек, и рассеянно думал, чем же Кейго там так занят и удастся ли ему хотя бы приехать ночевать. Тогда он их и увидел.       Кейго стоял у машины его отца и смеялся. Самым очаровательным своим смехом. А потом склонился к открытому окну, где Тойя едва мог разглядеть профиль отца, небрежным движением поправил волосы и, видимо, прошептал что-то, а потом выпрямился, игриво помахал рукой и, засунув руки в карманы, пружинисто зашагал в противоположную от их дома сторону.       У Тойи тогда в мгновение ока пересохло во рту. Сердце бешено застучало, ноги стали ватными, он оступился и чуть не упал. Пакетик с фруктовым мармеладом для брата выпал из рук. Не помня себя и не обращая внимания на отца, Тойя тогда бросился за Кейго. Отец, кажется, выскочил из машины и что-то ему закричал, но Тойе было наплевать. Он помнит, как догнал Кейго, больно схватил его за плечо и рывком развернул к себе. Но не помнит, что тогда ему сказал.       Вот после этого все как-то и разладилось. Проведя несколько лет в отчаянном, разгульном веселье, испробовав все легальные и нелегальные возможности получить удовольствие, забив на учебу огромный болт и с треском вылетев из университета, Тойя оказался в том доме. С кем он был? Почему вырубился? Как так вышло, что начался пожар, а ему никто не помог? Как он вообще выжил?       Шрамы от ожогов часто чешутся, напоминая ему, как он потом долго лежал в больнице, как уже дома мама каждый день, закусив губу, чтобы не разреветься, меняла ему бинты, а мелкий узкоплечий Шото, похожий на кузнечика, то и дело заходил в его комнату с виноватым видом и молча ставил на прикроватную тумбочку поднос с чаем. Наверное, Тойе следовало вести себя иначе. Наверное, ему стоило быть взрослее. Наверное, ему стоило больше ценить семью, ведь его семья — это не только отец. Но в день, когда Кейго его предал, не осталось больше ничего. Словно в нем потух огонь, и Тойя уже не смог его разжечь, как ни старался.       Уже потом, спустя пару лет, что он прятался в кокон и сознательно ограничивал себя от всех новостей о Кейго, он узнал, что на последнем курсе тот прошел практику в компании отца, сразу после выпуска несколько месяцев проработал на стажировке и был принят на невероятную для его возраста и опыта должность, а потом стал взбираться по карьерной лестнице так быстро, что папашины ровесники только диву давались. Что за удивительный молодой человек! Какая работоспособность, какая отдача, какая харизма! Не перевелись еще настоящие таланты в этом потерянном поколении!       Тойе хотелось выть. Это он должен был быть на месте Кейго, а Кейго должен был быть рядом, и тогда он действительно сделал бы для него все. Сам протащил бы в компанию, если ему это было так нужно, сделал бы своим референтом, партнером, заместителем — да кем угодно! Но Кейго предпочел пройтись по его голове, сразу целясь в куда бо́льшую мишень. Выходит, Кейго с самого начала хотел им воспользоваться, чтобы подобраться поближе к отцу. Вечно все из-за него. Вечно все из-за этого гребаного старика. Будто весь мир вокруг него крутится.       Даже если так, пускай. Тойя больше ничего не хочет знать о Кейго. Не хочет знать, откуда они с отцом в тот день приехали, что именно делали, подставлял ли ему Кейго свои дырки и если да, то ограничился ли папаша одним разом. Во всяком случае, отец перед ним в долгу: Тойя тогда, сам того не зная, подогнал ему самого горячего парня на свете. Возможность все еще жить в собственном доме и пить пиво за его счет — меньшее, чем отец мог бы Тойе отплатить.       Теперь, спустя столько лет, Тойя понимает еще кое-что: если остальной мир крутится вокруг его папаши, то у самого отца все крутится вокруг Шото. Старательного, одаренного, идеального Шото, который стал его лучшим творением, обойдя старших братьев: одного — истеричного, поехавшего головой, когда его бросил парень, которого он боготворил, и второго — неудавшегося, недостаточно талантливого и недостаточно амбициозного. Стоит ли говорить, что Фуюми отец вообще никогда не воспринимал всерьез?       Зато у него есть Шото: умный, рассудительный и сдержанный. Сын, которым не стыдно восхищаться, которого не грех привести с собой на званый ужин, которого уже сейчас можно со спокойной душой представлять своим инвесторам, ведь Шото точно не подведет, точно не пойдет по стопам своего пропащего старшего братца, не свихнется из-за какой-нибудь вертихвостки, не ударится в разгул, никогда не будет пробовать то, что пробовать не стоит. Шото надежный, как скала, ему можно доверять, он их будущее.       Тойя и сам, наверное, мог бы по-прежнему его любить, не будь Шото всем, чем хотел когда-то быть он сам. Возможно, если бы у Шото был хоть какой-то изъян, Тойя бы так не мучился. Но Шото вот-вот с блеском окончит университет, его окружают такие же талантливые, беспроблемные друзья из хороших семей, и он вот-вот станет консультантом в отцовской компании. Все вокруг поголовно считают его красавчиком, он вымахал и, хотя и остался немного ниже Тойи, который ростом пошел в отца, его королевская осанка почти полностью сглаживает эту разницу. А вот плечи у него шире, руки крепче, волосы мягче, кожа без шрамов — Шото для Тойи как бельмо на глазу. Неудивительно, что сверстники к нему липнут. Удивительно только, что сам Шото, который мог бы выбрать ту черноволосую девчонку, похожую на модель из рекламы нижнего белья, или хоть даже того несносного белобрысого красавчика с грязным ртом, выбрал замухрышку Мидорию. Как будто ему на самом деле все равно, что о нем подумают. Как будто ему, в отличие от отца, нужно не самое яркое, блестящее и красивое, а настоящее.       Как будто, что бы там ни вбил себе в голову их папаша, Шото на самом деле куда больше, чем кажется, похож на своего старшего брата.       Так что когда в конце января Тойя приходит в его комнату ночью и встает рядом с постелью, едва дыша, он впервые смотрится в лицо Шото, как в свое собственное отражение. Шото спит один, его смазливая физиономия выглядит отвратительно спокойной и безмятежной. Он тихо, медленно дышит носом, его правая рука лежит на груди поверх одеяла и размеренно поднимается и опускается в такт дыханию. Тойя снова чувствует себя призраком.       Он протягивает руку и осторожно дотрагивается до крупных, выпуклых костяшек Шото, которые тот регулярно отбивает себе на занятиях по боксу. Шото не шевелится, и тогда Тойя, поддавшись порыву, делает еще один шаг к изголовью кровати и нежно, невесомо гладит Шото по чисто выбритой щеке. Что бы там ни думал о нем Шигараки, Тойя не обиженный на весь мир ребенок. На самом деле он прекрасно понимает, почему Шото его так бесит. Прекрасно понимает, что завидует ему. Что хотел бы быть на его месте, хотел бы быть им, чтобы все складывалось легко и гладко. Чтобы его обожал отец, к четвертому ребенку наконец рассудивший, что спартанская строгость — не единственно возможный подход к детям. Чтобы он никогда не встретил Кейго — неотразимого, бесподобного Кейго, который легкомысленно фыркал каждый раз, когда Тойя горячо признавался ему в любви, который стонал на все общежитие, оседлав бедра Тойи, и который воспользовался им и выбросил, когда все стало слишком сложно, а ему неохота было с этим разбираться. Чтобы Тойе, в конце концов, никогда не пришлось просыпаться в больнице с тяжестью в голове от лошадиных доз обезболивающих и ожогами по всему телу, которое ныло так, что он умолял врачей себя прикончить.       Тойя тоже хотел бы окончить университет в окружении друзей, хотел бы, чтобы отец его уважал, хотел бы видеть рядом такого человека, как Мидория: теплого, доброго, ласкового, которому не нужно было бы ничего, кроме него самого.       Тойя все еще не знает, почему у него не получилось. Тойю все еще до зубовного скрежета бесит его младший брат. Но Тойя не может заставить себя его ненавидеть.       Почувствовав пальцы у себя на щеке, Шото резко открывает глаза и молниеносным движением перехватывает запястье Тойи.       — Сдурел?! — хрипит он и рывком садится в кровати.       — Так давно уже, — усмехается Тойя.       Глотку душат тысячи проглоченных слов, которые он, наверное, так и не решится никогда высказать.       Я устал. Я хотел быть, как ты. Почему у тебя получается, а у меня нет? Помоги мне. Люблю тебя, мелкий. Как же я устал.       Они оба молчат. Шото сверлит его злым и испуганным взглядом и наконец грубо отбрасывает от себя его руку.       — Больной, — цедит он. — Тебе же раз сто предлагали лечиться. Ложись уже в рехаб. Еще раз так сделаешь — прибью.       Тойя знает, что брат не шутит, но чувствует, как его собственные губы растягиваются в широченной, зубастой, жуткой улыбке.       Той же ночью он впервые едет к Шигараки, не предупредив.       Сначала он, как дурак, долго стоит под окнами. В квартире Шигараки горит слабый свет ночника, но, сколько бы Тойя ему ни названивал, трубку тот не берет. В пятом часу утра к подъезду подходит уставшая, тусклая женщина средних лет, похожая то ли на уборщицу, то ли на санитарку, и Тойя вместе с ней заходит в дом. Поднимается к двери Шигараки и, как одержимый, жмет на звонок, пока по ту сторону не раздается глухой удар, а потом ругань и шарканье. Когда Шигараки наконец открывает, Тойя набрасывается на него, игнорируя кислый запах пива и вонь нечищеных зубов, и целует так, будто хочет сожрать.       Он не помнит, закрыли ли они за собой входную дверь. Не помнит, как скинул в прихожей куртку и ботинки. Не помнит, пытался ли Шигараки ему что-то сказать. Тойю будто затягивает в водоворот: от злости, обиды и отчаяния он задыхается и ничего не видит, глаза застилает кровавая пелена. В сознании мельком отпечатываются звуки падающего на кровать тела, сухие холодные губы Шигараки, которые он сминает своими, чувствуя небольшой выпуклый шрам, резкое жжение на груди, когда Шигараки царапает его своими обкусанными ногтями в едва заживших болячках.       — Нет!       Заткнись.       — Отвали! Хватит! Пусти!       Уймись. Не отворачивайся. Просто лежи, тебе что, сложно?! Полюби меня хоть раз, ничтожество, тупая ты сука, хоть ты люби меня!       — Больно, пожалуйста, больно!       В себя Тойя приходит, когда Шигараки, все-таки вырвавшись, отползает на другой край кровати и там притягивает ноги к груди, словно защищаясь. Он всхлипывает и закрывает лицо руками, его плечи трясутся. Дрожащими пальцами он натягивает на себя несвежее посеревшее одеяло, будто хочет, как ребенок, спрятаться под ним с головой.       Тойя машинально тянет к нему руку, но Шигараки неожиданно сильно отпихивает его, и тогда Тойя оглядывается, переводя сбившееся дыхание. Странно, но он впервые сидит на кровати Шигараки. Прежде тот никогда не заводил его в свою крошечную спальню, да и сам при Тойе почти никогда туда не заходил. Несмотря на то, что это спальня шизика Шигараки, выглядит она на удивление обычно. Одно окно, какой-то жуткий рисунок углем на стене, старая мебель: кровать, тумбочка и комод. Словно Шигараки и правда заходит сюда только поспать.       Тойя придвигается к нему и неловко пытается погладить, но Шигараки снова дергается, сбрасывая его руку. Даже в темноте видно, как у него блестят глаза.       — Ты в порядке?       — А ты?! — вскидывается Шигараки. — Что вообще на тебя нашло?!       Тойя и правда не знает, что ответить. Кажется, он впервые видит настоящего Шигараки: потерянного, поломанного, жалкого, со всеми его бедами с башкой, которому повезло, наверное, еще меньше, чем Тойе. Которого уж точно никто никогда не любил.       И, если честно, мне все равно.       Когда Тойя едет домой, в груди сосет такая пустота, будто где-то под ребрами не сердце, а сингулярность черной дыры. Будь Тойя хоть чуточку безумнее, он бы закончил все здесь и сейчас, но безумия в нем, кажется, все же меньше, чем в Шигараки, а вот пустоты, видимо, больше. И он так больше не может.       Вопреки всему, что о нем думает его семья, Тойя не идиот и прекрасно понимает, что просто тихо уйти отец ему не даст. Как бы он ни презирал старшего сына, как бы страстно ни мечтал, чтобы Тойи просто не существовало, он больше всего на свете боится разговоров вполголоса, сплетен и броских газетных заголовков о непутевом наследнике огромной империи. Так что валить надо уверенно, сразу и как можно дальше. Поэтому собирается Тойя быстро, одним днем. Рано утром за отцом приезжает водитель, потом на работу уходят Фуюми и Нацуо, затем Шото где-то под окнами заводит байк и уезжает в университет. Последней, после полудня, куда-то уходит мать, стуча каблуками. Тойя складывает теплые вещи в рюкзак, натягивает водолазку, чтобы прикрыть шрамы на шее и подбородке, оставляет включенной музыку, чтобы его не сразу хватились, и рассовывает по карманам банковские карты. Тем же вечером едет в центр города и обналичивает столько денег, сколько может. Не нужно быть гением, чтобы понять, что отец, заметив неладное, тут же заблокирует все его счета. Плевать. На год ему точно хватит.       Из центра до окраины города Тойя добирается на метро. Выходит на конечной станции и долго бредет вдоль шоссе, ведущего на север. Иногда голосует. Машины со свистом пролетают мимо, но Тойя на них и не рассчитывал. Все равно до ближайшей заправки километров десять, не больше.       К ночи похолодало, то и дело налетают резкие порывы холодного ветра, и, когда Тойя уже начинает придерживать воротник куртки, чтобы поменьше задувало в шею, одна из машин, к его огромному удивлению, все же притормаживает: раздолбанная старенькая Тойота невнятного цвета. Поудобнее закинув на плечо рюкзак, Тойя склоняется к медленно опускающемуся окну водителя. Из салона на него незаинтересованно смотрит светловолосый парень, чуть моложе его самого, закутанный в парку с меховым воротником. Бледная моль, но вполне в его вкусе. Альбинос, что ли?       — Тебе куда? — спрашивает парень.       — Туда же, куда и тебе, — обворожительно ухмыляется Тойя, и тот закатывает глаза.       — Не впечатлило. Так тебя никто не подбросит.       — Не, я серьезно. Туда же, куда и тебе, а лучше еще дальше. Заплачу наличкой.       — Странный ты, — выдает парень, хлопая белесыми ресницами. — Ну черт с тобой, залезай.       Тойя огибает машину и легко заскакивает на переднее пассажирское сиденье. В салоне тепло, и он, насколько позволяет рост, вытягивает ноги и с наслаждением откидывается на потертую спинку кресла.       — Тебя как звать-то, ангел? — почти мурлычет он, когда парень, резко газанув, снова выезжает на дорогу.       — Гетен, — равнодушно отвечает тот. — А тебя?       — Даби, — отвечает Тойя, немного подумав. — Включи музыку, что ли.       Гетен невозмутимо врубает какую-то рок-балладу, и Тойя ловит себя на мысли, что этот парень ему уже нравится. Он слегка поворачивает голову и смотрит в зеркало заднего вида, в котором отражаются постепенно уходящие вдаль огни города, где осталась и его семья, и Шигараки, и — на этот раз уже точно — Кейго. За окном начинает идти снег. Теперь, наверное, можно и подремать.