Несмотря на бахвальство и скверный характер, Кацуки никогда не забывал о главном предназначении героя. И в тот момент, когда его сердце упало при новости о жертвах в Иокогаме, Мидория только с улыбкой пожал плечами и назвал это «сопутствующими потерями». В тот самый миг Кацуки понял, что от усиления пострадал не только он. Да, он потерял контроль над причудой и перестал быть для своих взрывов неуязвимым. Но Мидория, кажется, потерял гораздо больше. Кацуки боялся, что он потерял человечность.

Он думал прежде, что презирает Райнера и его слабость, но, кажется, презирал самого себя. Того мальчика, который не получил титана и подвел своего старшего брата. Мальчика, которого все называли «тот, второй Галлиард». Мальчика, который хотел принести пользу, сделать все правильно, заслужить право не называться человеком второго сорта — и над которым надругался тот гребаный марлийский отброс. Может, тот мальчик и не был ни в чем виноват? Может, он, как и Райнер, все-таки заслуживал сострадания?

В низших эшелонах мафии многие на полном серьезе считали «Двойной черный» даже не людьми, а каким-то единым сверхъестественным существом, всесильным демоном, которому лучше не попадаться на пути. В каком-то смысле, так оно и было, вот только сам Чуя знал, что на самом деле «Двойной черный» был бездонной, сосущей червоточиной двух абсолютно пустых — и тем похожих — людей. Вот только Чуя свою пустоту много лет пытался хоть чем-нибудь заполнить, а Дазай от своей — бежал.

Когда я встретил Александра, мне было уже около сорока. Шел 1916 год, я жил на Фонтанке напротив Суворинского театра и преподавал историю римского права в Училище правоведения. Моя первая жена, Варенька *****ская, к тому моменту уже три года как умерла от тифа: я похоронил ее на Смоленском кладбище. Детей у нас не было.

Порко искрится, как чарльстон. Его движения всегда резкие и размашистые, а волосы отливают золотом, как брызги белого брюта. У него холодные руки, грубый голос и наглая ухмылка, будто приклеенная к красивому лицу. У Марселя когда-то была такая же.