Лунь должна умереть

— Zerch! — выругался архэт Оркут Теогерн с гневом бросая на стол только что прочитанный свёрточек. — В жизни не видел подобной дерзости! — Что там, любовь моя? — обеспокоенно спросила Атоль, и тот же вопрос отразился на лицах остальных собравшихся.       Хоть Элуэт и покинула Марисаль, но наследие чародейки жило. И тайные советы продолжали заседать возле мозаичной карты. — Зачтите, Книдиан, мне не хватит выдержки, — обратился архэт к блюстителю, который и принёс полученное с птицей послание. — Как будет угодно, Ваша Светлость, — жрец-воин коротко поклонился и поднял крохотный свиток отличной норинской бумаги. — Мы, выборные от народа Вольного Приозёрья, заявляем тебе, болван столичный, что никаких альхарцев-подстрекателей среди нас нет. На землях, что мы возвратили, ещё отцы наши, деды, да прадеды жили и работали. Потому они и наши. А ты, со своими лыцарями, жрецами и прочими, нужен нам, как рыбе крылья и птице жабры. Если хочешь снова ярмо на нас навесить, приходи, милости просим, топь глубока. А ежели решишь говорить, как сосед, не на троне сидючи, а лицом к лицу, будем ждать тебя у развалин Старого Храма, —Когда Книдиан окончил чтение, воздух буквально звенел от еле сдерживаемой злобы. Но блюститель поднял руку, показывая, что ещё рано слать проклятия. Оставалось что-то ещё. — Внизу приписка. От Лунь. Наша чародейка пишет, что её оставили в заложницах до переговоров. — А они не так уж глупы, — свистящим громким шёпотом выговорил старший жрец Негиан, — не будь у них пленницы, мы бы не стали медлить с карой. — Так может, не медлить и сейчас? — спросила у собрата Миаро. — Чародейку жаль, но она сама вызвалась на это, а подобную наглость прощать нельзя. Призываю вас идти военным походом, архэт. — Поддерживаем! — в один голос выкрикнули братья Лоэты. — Кровь советницы будет на руках черни. — Пусть заплатят и за это дерзновенное преступление! — присоединился к ним тонхэт Дайшэ, воздевая трость. — Нет! — воскликнула Атоль, невольно хватаясь за живот. — Мы не можем этого позволить! Лунь не должна умереть!       Архэт молчал. Холёные пальцы нервно крутили застёжку в виде клешни. Ни одно решение его не устраивало. Оркуту до зубовного скрежета не хотелось приносить кого-либо в жертву. Особенно Лунь, чьи советы давали робкую, но прекрасную надежду. И всё же архэт не мог вечно отворачиваться от ближайших соратников, да и собственная попранная гордость требовала крови.       Теогерн прикрыл глаза, вспоминая голос чародейки, её тонкие белые пальцы, уверенно скользящие по карте, клятву, что она принесла перед Крабьим Престолом... — Довольно, — громыхнул Оркут, прерывая споры, и объявил: — Я принял решение.

***

      Разрушенный храм, у которого выборные назначили встречу архэту, тоже был осколком прежней эпохи. Но только времён не Ун-Акхора, а Исаирина — первого человеческого государства, утвердившегося в этих землях. Им управляли заклинатели Стихий, жрецы Леэма — Бога Вод. Оттого все свои алтари они строили на берегах рек, у моря или посреди озёр. Этот храм когда-то тоже возвышался над прозрачной гладью, но время превратило её в часть болота.              Лунь смотрела на обвалившиеся и заросшие мхом стены, на огромную треснувшую чашу, когда-то заполненную жертвенным жемчугом, и всё более убеждалась в мысли, что величайшим горем для этого края было не альхарское вторжение, а куда более раннее пришествие Эзерхэта. Та сила, что правила империей Алого Солнца, по сути своей была чужда простым труженикам. Ivey vo Lime — Чары Света, грозное искусство. Владеющие им способны ослеплять, лучами прожигать плоть и даже броню, защищать себя пологом солнечного пламени и вдохновлять соратников на самоубийственные подвиги. Они могут даже лечить, но только свежие раны, чтобы вернуть в строй выбывшего бойца. Эта сила, служащая воинам и завоевателям, но никак не народу.       Даже в Норине, где вековая мудрость джайхэта утвердила равновесие между разными видами Ivey, именно заклинатели из ордена Алмаз меньше всего подходили для мирной жизни. Их чары освещали города, благодаря ним сиял великий маяк в Ихиридже, но большая часть их всё же готовилась в воины. Алмазная Армия — самая многочисленная часть норинского войска, и она же понесла наибольшие потери, всегда идя передовым отрядом против альхарских ракс. Но то Норин, а здесь, в империи, не было иных сил, способных сдерживать носителей этих чар. Особенно, когда их направляла длань воинственного Каинен Светоносного.       С опозданием Лунь понимала, что их вмешательство в войну двух империй — это выбор меньшего зла. А её надежды переустроить Санрес, взяв в союзники Орден Рассвета, ложны. Можно построить равновесное общество и с опорой на единственный вид чар, но это точно не Ivey vo Lime.       Прежде чем отправиться к месту встречи, Элуэт провела несколько дней вместе с Эби. Они ходили от селения к селению, помогая тамошним жителям. Союз Жизни и Стихии открывал величайшие возможности для созидания, хоть их было только двое, а запас Ivey не бесконечным.       И всё же чародейка чувствовала пьянящий восторг от осмысленности существования. Расчищая огнём участок под вспашку или из земли и камня возводя просторный загон для скота, она ощущала себя вновь юной выпускницей Аксэгер, только что отправленной Сапфиром на работу в общину.       Когда после войны Лунь решила не возвращаться домой, то думала, что найдёт радость жизни в странствиях. Но кажется, она оказалась слишком норинкой и начала создавать себе родину заново. Плечом к плечу с альхарским архимагом.       В последнее Элуэт и сама до конца не могла поверить. Всего лишь задушевной беседы хватило, чтобы бывший враг стал другом. Всего лишь... Если забыть о том, что им обоим сначала пришлось потерять почти всё.       Днями они разрешали заботы селян, наслаждаясь восторженным детским смехом и благодарными слезами взрослых. А по вечерам возвращались к озеру. Лунь чарами разводила костёр, а Эбелхарис отгонял комаров и гнус. И они долго сидели, ели угощения от деревенских и разговаривали. И поводы для бесед казались неисчерпаемы. Вспоминали прошлое, что было у них до войны. Но куда чаще и больше говорили о будущем.       Бывали между ними и споры. Например, Эби считал, что селян следует исключительно обучать, но никак не направлять их решения. Пусть свободные люди сами творят свою судьбу. Лунь была не согласна, опираясь на норинский опыт, она настаивала на том, что они должны полностью преобразовать саму структуру хозяйства. А селян для их же блага подчинить плану. — План, план... Постоянно ты о нём говоришь, — качал кудрявой головой Эбелхарис. — Но разве мы не хотим подарить им свободный труд? Какая вольность в том, что мы будем решать сколько кому работать, что сажать и какую часть урожая съедать? — Только такой труд и свободен, когда он направлен на общую пользу. — Жрецы тоже на своих проповедях говорили об общей пользе. И под этим предлогом отнимали пятую часть от всего добра в пользу Храма. — Есть разница, — объясняла Лунь, отрывая пальцами кусок копчёной рыбы, — старое устройство предполагало повинности от трудящихся ради тех, кто будет за них сражаться. И это устройство потерпело полный крах. Если селяне нашли защитников в лице самих себя, то и ополчение должно быть свободно от пахоты и прочих работ. Если мы обучим их грамоте, появится ещё больше людей, чей труд не связан с хозяйством напрямую. И их тоже надо кормить. Переустроив всю работу подобно механизму, мы защитим селян и от голода, и от них самих. — В смысле? — Я понимаю, что ты отвергаешь ошибки своего прошлого. Пытаешься не смотреть на людей, как рабовладелец. И это правильно. Но не нужно кидаться в крайности, Эби. Отсутствие ограничений имеет свойство дурить головы. Помнишь разбойников, которых мы прогнали из Чистых Слёз? Это ведь были такие же селяне, бедняки. Они ограбили хозяев, а потом решили так же легко поживиться за счёт собратьев. — И ты думаешь, что этот твой план поможет избежать подобного? — Если за ним встанут разум и сила, то да, однозначно. При таком устройстве не будет ни денег, ни накопления богатств в руках одних за счёт других. Будет общая земля, общий скот и общие хранилища для излишков. Каждый же будет награждаться по своему труду. — Не верю, что такое возможно. — В Норине — да. — Ты сама говорила, здесь не Норин. И нас всего двое. — Ты прав, — Лунь взяла из котомки пару грибов и протянула руку в костёр, но языки пламени не обожгли её, лишь весело заплясали по коже, — нам и впрямь не хватает третьего, только не заклинателя Света, а Разума. — Чтобы туманить головы несогласным? — Нет, — Лунь рассмеялась, доставая из огня подрумянившиеся грибы, — чтобы составлять эти самые планы, считать, сводить, исправлять и так далее. Если мы ограничимся только Приозёрьем, это всё равно с полсотни деревень. — Если? — выгнул альхарец густую тёмную бровь. — Всё покажут переговоры, я надеюсь убедить Оркута решить дело миром. — Он же рыцарь, наследственный землевладелец, почему ты, вообще, допускаешь возможность договора? — Я провела некоторое время при дворе. И у меня сложилось впечатление, что у Теогерна действительно есть эта пресловутая честь. Он стыдиться поражения, что потерпело поколение его отца. И хочет изменить Санрес. — И как ты видишь это? — Я должна уговорить его принять вассальную присягу от Вольного Приозёрья. — Ага, а ещё уговорить Туо и остальных дать её. — А это, милый друг, уже твоё дело. — Предположим, — протянул альхарец, угощаясь протянутым ломтиком вяленого угря. — Если всё удастся, то мы добьёмся замирения. Следующий шаг — преобразить селянские хозяйства на норинский лад. Это повысит их выработку и позволит впредь откупаться от Санреса товарами, а не кровью. — Звучит прекрасно, — улыбнулся Эбелхарис, — жаль нет вина, чтобы выпить за это. — У меня осталась бутылка в седельных сумках. Но, скажу честно, я не южанка, чтобы пить одно вино. Кажется, что я сильнее опьянею, если выпью чистой воды, — они дружно рассмеялись, и Лунь продолжила: — Кстати, насчёт воды. День был жарким, а работа тяжёлой, не хочешь искупаться? — Что? — удивлённо спросил юноша, проследив взглядом за указующей на тёмную гладь озера дланью чародейки. — Вода должна быть отличной, давай!       Лунь порывисто поднялась и начала расстёгивать пуговицы нойэша, но быстро заметила, что Эбелхарис не последовал её примеру. Элуэт сначала подумала, что дело в стеснении. Быть может, он счёл её предложение неприличным? Хотя пристало ли заклинателю Жизни стыдиться наготы? Да и горячие источники в Альхаре, по рассказам бывавших там до войны, пользовались не меньшей любовью, чем в Норине. И только потом до неё дошло. — Прости, — сказала Лунь, стараясь не смотреть на скрытую плащом увечную руку. — Zerch! — неожиданно выругался альхарец и со злостью дёрнул фибулу, срывая покров. — Не извиняйся. Наоборот, спасибо, что не относилась ко мне, как к калеке. — Калека — тот, кто не может работать, — серьёзно сказала Элуэт, — ты же в этом смысле полноценнее многих.       За прошедшие дни она так привыкла видеть Эбелхариса в плаще, что без него он уже казался обнажённым. Левая рука чуть выше локтя оканчивалась культёй. И кожа там, месяцами лишаемая солнечного света, отличалась меньшей смуглостью. Но какой бы страшной ни была когда-то нанесённая рана, чары Жизни не оставили от неё следов.              Казалось, что альхарец родился таким и целой руки и вовсе никогда не имел. Но всё было не так, и прежняя гордость энфита не позволяла ему признаться в этом. Решение сорвать полуплащ — куда большая откровенность, нежели тривиальная телесная нагота. Это символ доверия. — Ты и впрямь великолепный чародей, — с искренним уважением сказала Лунь, — мне доводилось много раз видеть, как заклинатели Жизни исцеляют раны, но далеко не все были столь старательны. — Благодарю, — всё ещё напряжённый и взвинченный Эбелхарис позволил себе улыбнуться. — На самом деле, я привык быстрее, чем можно было представить. Благо, мне повезло быть правшой и не пришлось переучиваться. — А превращаться не мешает? — выпалила Лунь, об этом она хотела спросить ещё с первой их встречи. — Всё так и остаётся? И, кстати, какой твой зверь? — Если бы я знал, — альхарец пожал плечами, без плаща это выглядело странно, — нас не учили оборотничеству. Я с детства готовился служить именно в этой раксе, а там от заклинателей Жизни требуется не превращаться, а уметь неразрывно поддерживать связь с сознанием слона. Слонихи, в моём случае. — Ты говорил её звали... Наавадж? — Да, всё так. Мы, считай, росли вместе. Род Нисааров основал в своё время Разящие Бивни, мои брат и сестра тоже служили наездниками. Каждый в семье получал личного слонёнка на десятилетие, чтобы вступить в раксу уже с пригодным к обучению зверем, — с готовностью рассказал Эбелхарис, но затем его взгляд помрачнел. — Я помню её смерть. Не знаю причины, но помню, как оборвалась связь. Она ещё не начала падать, но я уже не чувствовал... Ничего. Ни ярости, ни биения сердца. — Эби... — Хватит об этом! — резко оборвал архимаг, поднимаясь. — Ты говоришь, вода отличная? Пошли. Мне не помешает освежиться.       Лунь уговаривать было не нужно. Она воткнула посох в податливо расступившуюся землю, скинула порядком надоевшие сапоги, с наслаждением ощутила босыми ногами мягкость песка и глины. Затем настал черёд нойэша, штанов и белья. Всё это чародейка повесила на посох, и встала, подставляя обнажённую кожу лунному свету и пляшущим отблескам пламени.       Лунь любила своё тело, никогда не стесняясь наготы ни при купании, ни во время любовных утех. Белокожая, почти жемчужная на фоне южной ночи, стройная и жилистая, закалённая годами приграничной службы в горах. Элуэт даже пожалела, что нигде под рукой нет зеркала. Ей нравилось смотреть на себя, на тонкие, хоть и крепкие руки, на небольшую, не знавшую кормления грудь, на выступающие рёбра и плоский живот, на узкие бёдра и завитки в паху, тёмные, в отличие от инея на голове.       Но куда любопытнее ей было взглянуть на друга. Лунь давно мучил вопрос: как в этом краю, где не брился, должно быть, никто, он сохранял своё лицо чистым? Неужели с помощью Ivey vo Meal? И это было вдвойне странно, ибо за всю войну чародейка не встретила ни одного безбородого альхарца.       Эбелхарис тоже разделся. Обрубок плеча выделялся на фоне смуглой кожи. Однако же само его тело выглядело наполненным жизнью и юностью. Лунь невольно залюбовалась, сохраняя, впрочем, трезвую голову. Она, хоть и соскучилась по телесной близости, но Эби соблазнять не стремилась. И смущала чародейку не разница в возрасте, в конце концов, тот же Сорет был ещё младше. И даже не то, что Эбелхарис был альхарцем. Хотя иногда осознание этого отзывалось душевной болью. Просто Лунь искренне считала его своим другом и единомышленником, а потому не готова была рисковать их общим делом ради любовной связи. По крайней мере, сейчас. Но то, что Эбелхарис был красив, она для себя отмечала. Чуть ниже чародейки ростом, тоже стройный, но всё же более крепкий, с орехово-тёмной кожей. И да, кроме копны кудрей на голове, на его теле более не было волос. "Всё-таки чары", — решила Лунь, отворачиваясь, чтобы не смущать юношу уж слишком пристальным взглядом.       Она первая вошла в воду, оказавшуюся более прохладной, чем ожидалось. Или так казалось из-за недавнего жара костра? Лунь погрузилась рывком, отдаваясь в объятия озера. Вода ласкала, укутывая тело нежным пологом. Снимая усталость и отгоняя тяжёлые мысли. Чародейка в очередной раз убеждалась, что в целом мире нет лучшего удовольствия. Ни ночь с любовником, ни даже сытный ужин не могли сравниться с возвращением в родную стихию. Пожалуй, если бы, отчаявшись, она стала искать помощи у Богов, то это однозначно был бы Леэм, Владыка Вод.       А ещё Лунь думала, что очень вовремя решилась искупаться, ведь, судя по положению луны, месячные были не за горами. Впрочем, во время войны она принимала сдерживающие отвары, и лишь недавно возобновившийся цикл мог бы неровным. Элуэт совсем забыла про Эбелхариса. А тот, только сейчас решивший войти в воду по пояс, возмущённо воскликнул: — Обманщица, она ледяная! — Ныряй, дурная голова! — рассмеявшись, крикнула она. — И плыви сюда.       Когда неловко гребя, Эби добрался до чародейки, она использовала немного Ivey, чтобы сделать воду вокруг них теплее. — Твои чары и так могут? Завидую... — пробормотал альхарец, перестав стучать зубами. — Зато с твоими у нас всегда будет рыба на ужин, так что мы тут наравне. — Возможно. Но это не отменяет того, что ты нагло ввела меня в заблуждение, — с притворным негодованием, широко улыбаясь, выдал Эбелхарис. — И что с того? — А вот что! — Архимаг резко ударил по воде здоровой рукой, обдавая Лунь потоком брызг. — Поня-я-ятно, — протянула чародейка, отплёвываясь. — Решил расплатиться за поражение, альхарец? Вот только зря, ох зря, ты бросил в воде вызов заклинательнице Стихий!       Лунь выпростала вперёд вспыхнувшую синим Ivey ладонь и поднявшаяся волна накрыла юношу с головой. Когда же он вынырнул, то чудесные чёрные кудри поникли, но в глазах лишь сильнее разгорелось озорство. — Ivey vo Vean — это хорошо, но смотри как бы заклинатель Жизни не заставил какого-нибудь угря укусить твой бледный зад!       Они дружно рассмеялись. Ни Лунь, ни Эби и предположить не могли, что когда-нибудь будут беззаботно веселиться неподалёку от места величайшей битвы. Но их зародившейся дружбе, хрупкому союзу альхарца и норинки, как воздух нужны были эти глупые радости.       Увы, но их детскую возню прервало появление нежданного гостя. Из-за пригорка на берег вылетел всадник на взмыленной лошади. Он, спешившись, бросился к костру, никого не нашёл и растерянно заозирался, пока наконец не наткнулся на торчащие из воды головы. — Эй, чаровники, будет вам плескаться! Вылазьте! — хрипло прокричал он, успокаивая бесящегося коня. — Я от Чёрного! Он велел привести вас к Старому Храму! Лазутчики видели Теогерна на границе, едет со свитой!       Уговаривать их было не нужно. Чародейка и архимаг выбрались на берег, споро оделись, затушили костёр и, оседлав застоявшихся лошадей, последовали за ополченцем. И теперь несколько часов спустя ожидали встречи с архэтом у наполовину погрузившихся в трясину руин. Дед Туо и двое из числа выборных торчали там уже несколько дней и встретили сообщение лазутчиков если не с радостью, то с оживлением. Последним же к переговорщикам присоединился сам Фалорин Гарей. Чёрный казался особенно нервным, постоянно жевал собственный ус и не отнимал ладони от рукояти меча. Но при этом продолжал деятельно руководить подготовкой к встрече, что обещала стать исторической.       Расчёт ракшира Вольного Приозёрья заключался в том, что к болотному храму вела лишь одна тропа, хорошо просматриваемая и открытая для засевших на деревьях лучников. Хороших стрелков из числа охотников рыцарь-предатель отбирал лично. Они должны были неотрывно следить за ходом переговоров и по знаку Чёрного превратить сопровождающих архэта жрецов в ежей, конечно, если те вздумают напасть. Лунь не одобряла эту идею, но понимала, что у руководителей мятежа нет ни малейших оснований доверять знати. И натянутые тетивы зоркоглазых следопытов дают им хоть немного уверенности в преддверии встречи.       Лазутчики сообщали, что отряд у Оркута совсем небольшой, но за ним движется войско. Многознамённая рыцарская рать остановилась лагерем у ближайшего к Тантону замка Керас. А сам архэт взял в сопровождение только нескольких жрецов и гвардейцев. Лунь сама расспросила о том, какие именно стяги развевались над воинской стоянкой, и под какими ехал отряд переговорщиков. И испытала некоторое облегчение, не услышав ничего про алые стяги с мордой чудовища. Братья Лоэты, чьи руки явно чесались без войны, были главной угрозой мирному исходу. Порадовало чародейку и отсутствие бирюзового знамени с карпом тонхэта Дайшэ, хотя пограничный Керас принадлежал именно ему.       Утреннее солнце уже коснулось лучами обваленной верхушки храма, а гости ещё не появились. Чёрный ходил из стороны в сторону, бросая долгие злые взгляды на полузатопленную тропу из каменных плит. Туо же, напротив, сохранял спокойствие, сидел на шкуре, расстеленной поверх выщербленных ступеней, и пускал дымные кольца из подаренной ему Эбелхарисом альхарской трубки. Двое выборных, Таип и Вайшо, вообще, похрапывали, привалившись к стене. Лунь бы тоже с удовольствием провалилась хотя бы в недолгий сон. Ведь они проторчали тут большую часть ночи. Но позволить себе подобную роскошь чародейка не могла. Спасало только отыскавшееся в недрах седельной сумки средство. Один из отваров, коими бесперебойно снабжалась норинская армия. Он мерзко пах подгнившей травой и обжигал гортань горечью, но усталость снимал почти мгновенно. — Что это за гадость? — полюбопытствовал Эби, выглядывая из-за каменной ограды. По договорённости он не должен был участвовать в переговорах, но оставался тайно наблюдать. Да и если бы всё пошло плохо, помощь заклинателя Жизни совсем бы не помешала. — Вытяжка из гемки и кюнера высокогорного, дрянь полная, но помогает. Наши умельцы из Изумруда делают. — А мы использовали сок дерева урф, он хотя бы сладкий. Увы, у меня его не осталось, — несмотря на понурый тон, альхарец вовсе не выглядел утомлённым. И не удивительно, тот род чар, коим он владел, позволял без особого труда восполнять силы тела.       Над деревьями раздался свист, не слишком громкий, но отчётливый. Соглядатаи заметили архэта. — Наконец-то! — воскликнул Чёрный, оборачиваясь к остальным, глаза его жадно блестели. — Туо, бросай своё курево, буди этих лежебок. Эби, скройся! А вы, дорогая заложница, пожалуйста, сюда.       Элуэт в очередной раз подивилась пробивному духу недавнего бастарда. Гарей умудрился не только уцелеть в хаосе мятежа, но и по сути возглавить его. А теперь готовился заманить в капкан самого Теогерна. — Не возражаете против моего клинка у вашей шейки? — спросил Фалорин и, не дожидаясь ответа, обнажил меч. Начищенное, сверкающее хищной остротой лезвие замерло на пугающе коротком расстоянии от горла Лунь. — Так оно убедительнее смотреться будет. Чтобы гости не вздумали безобразничать с порога.       Из-за невысокого заслона искривлённых деревьев показались всадники. И все они, и даже их лошади были до боли знакомы Лунь. Впереди в развевающемся плаще летел Оркут, за ним следовали белоснежные лимэрто Книдиана и двух старших жрецов, замыкали же процессию рыцари-гвардейцы, вооружённые ольтрийскими составными луками.       Архэт, увидев людей у разрушенного храма, остановил коня. Быстро спешился, одёрнул плащ, чтобы не марать его в грязи и уверенно пошёл навстречу. Служителям Светлых Богов пришлось поторапливаться, чтобы встать с ним рядом. Гвардейцы и вовсе остались в сёдлах, да ещё и с наложенными на тетивы стрелами. — Вы знаете, кто я! — громко воскликнул Теогерн, спугнув стайку птиц неподалёку. — И знаете, что я не мог не возмутиться дерзости вашего послания. — Однако ж, внучок, ты всё-таки тут, — добродушно промурлыкал Туо, даже не подумав встать перед архэтом. — Я здесь, чтобы самолично взглянуть в глаза безумцам, что вздумали украсть у меня целый край.       Гарей хотел что-то возмущённо возразить, но дед остановил его жестом. — Не тех сторожей ты поставил, — всё так же по-доброму и неспешно проговорил старик, — разве лыцарю пристало бросать свою землю, а вернувшись, самочинно грабить её? Разве не преступно сие в глазах Богов?       Элуэт с удивлением отметила, что просторечный говор почти исчез из речи Туо. А Оркут, тем временем, уже сам удержал порывавшихся вмешаться жрецов. Нет, молодой властитель и старый бунтарь должны были вести этот словесный поединок один на один. — Не стану скрывать разочарования в ксэхэте Сольге и шехэте Шевэне, они показали себя людьми слабыми и недостойными тех прав, что были дарованы их предкам, — уступчиво сказал Оркут, но затем его голос сделался твёрже. — Но есть законы, единые для всех. Кодекс "Sheeh Bel" ясно гласит, что за провинности вассалов их должно передать суду Храма. — Так то у вас, а мы в Вольном Приозёрье другие законы имеем. — Не было никакого Приозёрья, когда вы насаживали головы знатных рыцарей на колья! — Как так? Люди были, озеро тоже, — развёл руками старик. — Да и бросал бы ты пыжиться, внучок. По-старому ужо не будет. Хотишь судить нас по кодексам, так скликай своих лыцарей, что под Керасом встали. Топь глубока, всем места хватит. — Ты угрожаешь мне, старик?! — Нет, хочу шоб ты понял: когда мужик берётся за вилы, значит, терять ему ужо нечего. Так, значить, энта самая жизнь опротивела, что не боится он ни суда господского, ни господнего. А здесь, — он затянулся элинмой и, выпустив густое облачко дыма, продолжил: — здесь за вилы взялись пятьдесят четыре селения. Так что, либо дай нам новый закон, либо вали со старым прямиком в царство к Куне.       Лезвие меча подрагивало у шеи Лунь, она чувствовала, как напряжение Чёрного передаётся клинку. Да и саму чародейку словно придавило незримым, но тяжким грузом. Всё уже шло не так, а она даже не могла вмешаться. — Нет и не может быть такого закона, — пришёл на выручку архэту Книдиан, — что прощал бы измену присяге и убийство служителей Светлых Богов. Мы готовы услышать ваши условия, но залог договора один — виновных должна постичь кара. — И кого же вы хотите назначить? — прищурился Туо, явно разглядев в пожилом блюстителе более опасного соперника. — Для начала освободите заложницу, — неожиданно потребовал Книдиан, встречаясь глазами с Лунь. — В послании было сказано ясно: чародейка у вас лишь до начала переговоров. — Слово есть слово. Чёрный, отпусти чаровницу.       Гарей отвёл меч и даже шутливо поклонился. Элуэт не особо верила, что тот решился бы перерезать ей горло, но всё равно почувствовала облегчение. Да и возвращение на сторону Марисаля открывало ей возможность влиять на ход переговоров. Фалорин убрал клинок в ножны и протянул чародейке посох, негромко шепнув: — Держи, ведьма. Надеюсь, мы в тебе не ошиблись.       Лунь приняла своё оружие, размяла изрядно затёкшую шею и тоже поклонилась, но без всякой насмешки, Туо и Гарею. — Как же я рад, что вы целы. Атоль себе места не находит, — пробормотал почти на ухо Оркут, когда Лунь оказалась на стороне бирюзового знамени. — Итак, продолжим, — окончательно принял на себя роль переговорщика Книдиан. — Мы готовы уважить стремление жителей Тантона и Хента к справедливости. И предложить прямое покровительство архэта и защиту Ордена Рассвета.       Приозёрцы переглянулись, Туо кивнул выборным, позволяя им взять слово. — И в чём же разница? — спросил Таип, крупный лысый мужчина с густой бородой, выбранный тантоновским цехом коптильщиков рыбы. — В том, что вы получите полные права на занимаемую землю и возможность служить в войске. Налог отныне будет один — подымный, а храмовая пятина не будет собираться в течение года. — Стелешь мягко, да чую, выспаться не удастся, — вновь заговорил Туо. — Что же с нас за эдакую щедрость? Кого виновными для своего судилища призовёте? — Вы знаете. Предатель Фалорин Гарей и однорукий альхарский маг.       Чёрный зашёлся хохотом. В утренней болотной тиши его громким смех звучал неестественно и жутко. — Зовёте меня предателем за то, что поднял меч против трусов, которых вы сами объявляете недостойными? — с искренней, почти детской обидой воскликнул он. — Я защитник народа Вольного Приозёрья. — Ты истеричный юнец, возжаждавший грязной славы, — вмешался в разговор старший жрец Негиан, смачно сплюнув себе под ноги. — И у народа найдётся более достойная защита. — добавила Миаро. — Litu Axan! — А у самого народа спросить не хотите? — вступился за самозваного ракшира Вайшо, выборной от добытчиков угля, длинными усами напоминающий сома. — Чёрного не отдадим!       Лунь чувствовала нарастающую тревогу. И не менее остро — собственную беспомощность. Чародейка привыкла, что её слово имеет вес, и сколь бы долгим и жарким ни был спор, её мнения всё равно спросят. Но сейчас, казалось, все забыли об Элуэт, поглощённые взаимной ненавистью. И Лунь уже думала привлечь к себе внимание решительным жестом, но её опередил сам архэт. — Zerch! — громко выругался он, прерывая дрязги, и тут же воскликнул: — Да семь смертей Куны с тобой, Чёрный! Живи, если совесть позволит! Но без альхарца мы отсюда не уйдём! Очередная уступка. Теогерн понимал, что возможностей у него немного, и между ослабевшей знатью и ощутившим свою силу народом выбирал именно народ. Но не уважить требования жрецов он не мог. — Архэт, позвольте мне сказать, — Лунь вышла вперёд, чётко понимая, что вот он — лучший повод вмешаться. — Ааа?.. — растерянно протянул Оркут, ожидавший нового витка словесной схватки, он не сразу понял, что к нему обратились со стороны союзников, но быстро смог сместить своё внимание: —Конечно, мэйнир, говорите! — Эй, чаровница, — негромко окликнул её Туо, — ты токмо для всех речь держи, не на ушко.       Лунь и не собиралась нашёптывать одному архэту, нет, её слова предназначались всем. Чародейка вышла вперёд, попирая полузатопленные плиты серо-зелёного камня, встала ровно посередине, привлекая к себе взгляды и господ, и мятежников. — Я чужая в вашей стране, хоть и потеряла здесь без счёта близких. Но всё же взгляд мой — это взгляд со стороны. И смотря на ваш спор, я вижу величайшую нелепость. — Объяснитесь! — тут же потребовал Негиан. — Да попроще! — присовокупил усач Вайшо. — Вы все здесь — дети Санреса, страны между Морем и Озером. Но вас разделяют законы, написанные столетия назад. Законы, по которым одни владеют землёй, а другие лишь трудятся на ней. — Верно гутаришь! — поддержал чародейку Таип. — Взашей гнать владетелей, чьи мозоли на руках — того и земля! — Вы на чьей стороне?! — возмутилась жрица Миаро, тряхнув длинной косой, тёмной с проседью. — Я всегда на одной стороне. На стороне Норина, — честно сказала Лунь, ощущая странную смесь вдохновения и страха. Она словно снова пробиралась через поле, усыпанное альхарскими ловушками. Любой неверный шаг грозил обернуться взрывом. — Я запрещаю вам вмешивать Норин в наши дела! — воскликнул Негиан, яростно сверкая глазами. — Мы уже позволили ему вмешаться, — спокойно проговорил Книдиан, опустив тяжёлую руку на плечо собрата по жречеству. — Притом дважды. Первый раз, когда позволили вместо нас освободить эти земли. Да-да, не смотрите на меня так, и вы, и я воевали, но без Норина — цена этому меньше юца. А второй раз, когда пригласили чародейку советницей. Так что успокойтесь, ортум, и не мешайте ей исполнять свой долг.       Негиан уступил, иерархию в Храме чтили беспрекословно. А Лунь с благодарностью посмотрела на блюстителя, тот не первый раз оказывался на её стороне. — Продолжайте, мэйнир, — попросил архэт, не отрывая от неё полного надежд взгляда. — Я успела побывать и при дворе в Марисале, и в глухой тиши местных деревень. И поняла одно: большинство людей и там, и здесь, не хотят вражды, но и не могут больше жить по-старому. — Всё так, но это не отменяет наших условий, — напомнила Миаро, скрещивая руки в замок на поясе. — Пусть выдадут альхарского преступника, и мы договоримся. — А петушиного яйца тебе не выдать? — выкрикнул Чёрный. — Среди нас нет преступников! "Молчи, дурак! О, Великие Звёзды...", — подумала Лунь, опасаясь, что несдержанность Гарея испортит всё дело, но к счастью, старшая жрица предпочла пропустить оскорбительный выкрик мимо ушей. — Я к этому и вела, — Элуэт, казалось, выверила тропу, ступая мимо зарытых в землю взрывных сфер. — Я провела здесь некоторое время и встретила человека, которого вы считаете вдохновителем бунта. — Во-от как? — выгнул густую бровь Теогерн. — Что же вы раньше молчали? — Не решалась прервать вашу милую беседу, — не без язвительности обронила Лунь и сразу же ощутила под стопой начинённый осколками шар. — Говорите же! Кто этот альхарский выродок? Вы убили его?! — посыпалось отовсюду, а приозёрцы мрачно молчали, ожидая подвоха. — Нет, — твёрдо ответила Лунь на последний вопрос. — И не допущу, чтобы вы это сделали. — Что?! — архэт схватился за рукоять своей роскошной сабли. — Мэйнир, вы в своём уме?! — О, Светоносный, очевидно же, что нет! — воскликнул старший жрец. — Норинка заступается за альхарца! — Продолжайте, — надавил Книдиан. — Я сама вызвалась быть вашей посредницей, архэт. Отправилась сюда, чтобы передать послание и отыскать врага. Я думала, что встречу убийцу, коварного лазутчика, мстящего за поражение султана. Но... вместо этого наткнулась на мальчишку. Чудом выжившего в битве при Литане, и скитавшегося с тех пор по деревням, обменивая свои чары на пищу и кров. Он был в альхарской раксе, это правда, но его война завершилась ещё тогда. Подумайте сами, кого он мог убить, однорукий, да ещё и владеющий только чарами Жизни? Это не самое пригодное для боя искусство, особенно против заклинателей Света. — Так кто если не он? — недоверчиво спросил блюститель. — Толпа, — веско и коротко откликнулась Лунь. — Я уже видела это на улицах Каих-Лоаш, когда народ зол, он перестаёт бояться чар. И сметает даже самых могучих заклинателей, как вздыбившаяся волна. — Так нам осудить толпу? — прищурился Книдиан. — Вам должно извлечь урок. И начать всё заново. Люди Приозёрья готовы сложить оружие, если вы дадите им распоряжаться своей землёй и не станете требовать никого на растерзание. — А что же сам этот альхарский юноша? Если он так безобиден, отчего же скрывается? Почему вы говорите вместо него? — У него есть причины опасаться, как бы ваш суд не стал слишком скорым. — Если он невиновен, Светоносный поможет нам убедиться в этом. И если вы ручаетесь, мэйнир, то мы могли бы провести ритуал Джай-Аним, отделить зёрна от плевел. Лунь задумалась, она слышала об этом обряде. Грозное, но величественное чудо явления истины. Свет Каинен, пронизывая саму душу, находил и выжигал в ней любое подобие злодейства, либо того, что считал таковым. Опасная затея. Чародейка не была уверена, что Эби согласится, а если и так, то готова ли она принять на себя такую ответственность? — Так вы поручитесь за него? — Этого не потребуется, — раздался неожиданный звонкий голос. — Я выйду к вам сам. Архимаг появился из-за обломка стены, решительный и неказистый одновременно, с открытой взорам культёй на месте левой руки. — Ты тот самый альхарец? — спросил Книдиан, цепко глядя на юношу. — Эбелхарис кан Нисаар, бывший гвардеец раксы Разящих Бивней. — Заклинатель Жизни? Докажи.       Эби кивнул и послушно поднял здоровую руку. Изумрудный Ivey пробежал по кончикам пальцев, оборачиваясь в Keynis — простейшую форму чар, безобидную вспышку. — Я не враг вам, но друг людям Приозёрья. Моя жизнь — служение им. И я готов предстать перед оком Каинен, чтобы доказать это.       Все взгляды, напряжённые, выжидающие, испуганные и полные надежды, пересеклись на его хрупкой фигурке. Зелёное свечение истлело, и Эбелхарис протянул блюстителю пустую ладонь. Книдиан долго, мучительно долго смотрел альхарцу в глаза. Наконец сделал шаг навстречу, тоже поднимая руку. Но его кисть замерла на полпути к рукопожатию.       Жрец-воин словно задумался о чём-то, а потом негромко и скупо обронил: "Eyt". Кратко вспыхнули алмазы в наруче, белый Ivey мгновение клубился в ладони, а затем обратился резким и ярким лучом. Свет ударил Эбелхариса в лицо, точно посреди лба, пронзая кожу, кость и, наконец, мозг. Юноша дёрнулся, ещё миг-другой оставаясь на ногах, даже успел удивлённо моргнуть, прежде чем безвольно рухнуть на древние каменные плиты. — Эби... — прошептала Лунь, не веря глазам. — Неееет! — заорал Фалорин Гарей, вырывая из ножен меч.       Его знаку тут же подчинились лучники, укрывшиеся на деревьях и у храмовых окон. Но жрецы действовали быстрее. Ладони Негиана взорвались сполохами, ослепляя стрелков, а Миаро сотворила щит белого пламени, поглотивший выпущенные в них оперённые смерти. Следом же ударили конные гвардейцы Теогерна, поражая стрелами выдавших себя следопытов. — Чёрного не трогать! — кричал Оркут, обнажая хищную саблю. — Я сам хочу его прикончить.       Элуэт рухнула на колени рядом с телом друга, дрожащей рукой коснулась холодеющих губ, словно тщась уловить дыхание. Она старалась не смотреть на ровные оплавленные края дыры посреди его лба.              Чародейка уже не видела развернувшейся бойни. Того, как лучи заклятий прошили выборных, как с глухим стоном свалился к подножью ступеней дед Туо, держась за стрелу в плече. Как одного за другим перебили всех лучников, на которых так надеялся Гарей, и как сам он сошёлся в поединке с архэтом. Погибель Тигров плясала в руках Теогерна, сверкая пурпуром, Чёрный отбивал удары длинным мечом, всё пытаясь уловить возможность для смертельного укола.       Элуэт же неотрывно смотрела на юношу, что недавно ещё, вопреки увечью и всем горестям, казался самим воплощением жизни. Луч безжалостного света убил не только человека, погибла мечта о прекрасном будущем и надежда Альхара на искупление. Или всё-таки нет?..       Чужая тяжёлая ладонь легла на плечо чародейки. Она медленно подняла голову, встречаясь взглядом со скромно улыбающимся блюстителем. — Благодарю, мэйнир Элуэт, без вас мы бы долго ещё его выманивали. Но теперь всё. Мятеж обезглавлен. Сейчас наш архэт утешит себялюбие, зарубив предателя, и мы вновь зажжём алтари Светоносного в каждом из пятидесяти четырёх поселений. Я понимаю, вы хотели вовсе избежать жертв, но иногда...— он не договорил, увидел во взгляде Лунь что-то, заставившее его одёрнуть руку. Элуэт казалось, что она оставила это чувство в прошлом. Что всю желчь ненависти она выблевала в последний день войны возле стены из сдавленных ксафитских трупов. Но жгучая, нестерпимая жажда пробудилась снова. Лунь хотела убивать.       Книдиан успел понять это. Он отшатнулся, сотворяя зачарованный щит и одновременно хватаясь за рукоять меча. Но посох чародейки упредил белое пламя, сапфир ткнулся в нагрудник, а по древку рванулся насыщенно-синий Ivey. Гнев, ярость, опустошающая тяга к уничтожению обернулись высшей квинтэссенцией стихийных чар. Из сверкающего самоцвета с треском и грохотом вырвалась молния. Полыхнула быстро и зло, на мгновение даже перекрыв сияние световых чар. Воздух наполнился вонью раскалённого металла и горелой плоти.       Книдиан рухнул, расплёскивая поросшую ряской мутную воду. А Лунь рванулась в сторону, уворачиваясь от смертоносного луча, посланного в неё Негианом. Жрец, зарычав, попытался сотворить ещё одно заклятие, пока Миаро продолжала прикрывать его пылающим щитом. Но чародейка, ударив по земле, подняла облако пыли. И скрытая на несколько мгновений этой завесой, погрузила навершие посоха в болото. От стремительно хлынувшего Ivey у Лунь носом побежала кровь, но, не обращая на неё внимания, Элуэт обратила мощь своих чар в высокую волну.       Смрадная грязная вода вздыбилась до вершины разрушенного храма и оглушительно низвергалась, захлёстывая и жрецов, и гвардейцев с лошадьми. Но водный молот лишь предварил главное угощение. Разряженный сапфир обратился прозрачной стекляшкой, а из посоха вырвалась вторая молния, стремительно распространяясь, поражая всё, чего коснулась влага. Треск заглушил предсмертные крики. Даже солнечный щит не уберёг заклинателей Света от коварства сопряжения стихий. За считанные мгновения погибли все, кто мог ещё угрожать чародейке.              Оркут Теогерн и Фалорин Гарей выжили. Они стояли позади Элуэт, так и замерев с клинками в руках, пока она творила возмездие. И когда Лунь, тяжело дыша, опустилась на выщербленные плиты, отбросив бесполезный посох, архэт вышел из оцепенения первым. — Изменница! — вскричал он, бросаясь с саблей на даже не обернувшуюся чародейку.       На пути Оркута вновь встал Гарей. И снова сверкнули клинки, но в этот раз Чёрный оказался быстрее или удачливее. Брызнула кровь, Погибель Тигров выпала из раненной руки, а сам Теогерн со стоном повалился в болотную муть. — Стой! — прервала Лунь замахнувшегося для последнего удара рыцаря. — Оставим ему жизнь. — Зачем? — прохрипел Чёрный, нервно поправляя чудом удержавшийся на голове берет. — Будет пленником. Гарантом того, что никто не посмеет с мечом в руках ступить в земли Вольного Приозёрья.