Лунь должна умереть

      Лунь не любила болота. Привыкшая к стремительному бегу и чистоте горных рек, она чувствовала отвращение от запаха и вида стоячей воды. Топи казались чародейке воплощением болезни, язвами, покрывающими плоть земли. Быть может, виновата была память, с жестокой непреклонностью воскрешающая перед глазами образ царившего в этих местах пиршества смерти. Именно через заболоченные земли Тантона норинцы гнали врага, разбитого при Литане. Шесть альхарских ракс потерпели поражение у великого озера, а две из них оказались истреблены под корень. Многие же из выживших в сражении энфитов встретили свой конец в здешней трясине. Слишком мало поводов для жалости оставалось в те дни у северян.       Сейчас, благо, путь Элуэт лежал не по самой гиблой части владения. Провожатые вывели чародейку к старой торговой дороге, связывающей замок Тантон с серединными землями Санреса. Этот путь, умело петляющий, огибая топи, был проложен ещё во времена Ун-Акхора. И в камнях под копытами лошади звучала тысячелетняя надёжность. Но дух болота всё равно окружал со всех сторон. Тяжёлым зловонием, искривлёнными стволами деревьев, кваканьем жаб и кровавыми брызгами клюквы непрестанно напоминая о себе. Прежде на этом тракте чувствовалась жизнь. Гремели селянские телеги, гружённые деревом, кирпичами и торфяными блоками, в обе стороны тянулись повозки торговцев, проезжали одинокие всадники со срочными донесениями, а иной раз и целые отряды под рыцарским знаменем. Но сегодня старая дорога была пугающе пуста. Музыкой бунта оказалась тишина, будто стеной отгородившая Тантон от остальной страны. И в этом безмолвии ничто не отвлекало Лунь от душного марева воспоминаний.              Чародейке слышались предсмертные крики, проклятья и ругань, на деле оказывающиеся лишь трелями птиц и звоном болотного гнуса. Она видела разлагающиеся туши альхарских боевых слонов, но подъезжая ближе понимала, что это валуны или поваленные деревья.       Помимо кошмаров прошлого Лунь ни на мгновение не отпускала тревога. Она неизменно ощущала на себе внимательные и совсем не добрые взгляды. В любой миг из-за деревьев могла вылететь стрела, бревно упасть под ноги лошади или выскочить ватага молодцов, решивших, что одинокая всадница — лёгкая добыча.              Вот только взять с Элуэт было почти что нечего. Самая большая ценность — посох с сапфиром, ну и трофейная сабля у лошадиного бока. В седельных сумках разбойники отыскали бы несколько горлянок с лёгким вином, запечатанные воском горшочки с самильком — долгохранящимся мясом по-норински, свёртки с хлебцами, лекарства и двухдневный запас лошадиного и птичьего корма. А ещё была клетка с рыжим хохлатым колхисом, хитро прицепленная позади спинки седла.       Чему Лунь всё же радовалась, так это кобылке, которую ей подобрали. Невысокая, послушная ольтэт пегой масти, она мягко несла чародейку в самое сердце мятежа. Лунь не могла позволить себе и мгновения расслабленности. Ivey болезненно кипел в крови, требуя выхода. Но лучше уж боль, чем смерть. Час сменял час, солнце наливалось багрянцем заката, а она всё ехала в одиночестве.       Застава возникла из сгущающихся сумерек неожиданно. На очередном витке старая дорога оказалась перегорожена деревянным частоколом. С хлипко выглядящей вышки до придержавшей поводья Лунь донёсся хриплый встревоженный голос: — Эй, седой! Ты хто будешь? Чего здесь забыл?       Лунь напрягла глаза, чтобы различить в сером полумраке бородача с заряженным арбалетом. Чародейка медленно и плавно подняла руки, показывая пустые ладони. — Я пришла с миром, добрый человек. Меня зовут Элуэт из Стриура, что в Норине. Я чародейка и советница архэта Оркута Теогерна. — Ишь... Баба, да ещё и чаровница, понимаешь, — протянул арбалетчик, оборачиваясь за спину. — А чегой те надо, советница? Тут советовать некому, своей мозгой думать горазды! — Я принесла послание от архэта. Он хочет поговорить с вашими предводителями. Бородач снова обернулся, если бы Лунь хотела, одним движением пальца завалила бы этого разгильдяя его же вышкой. — Чёрного зовите! — крикнул он незримым друзьям, а затем снова нацелил взгляд и оружие на гостью. — А ты стой, где стоишь. И рук не отпускай. Знаю я ваше племя, хаашури. Лунь вздрогнула. Этим словом норинцев называли альхарцы. На языке хеоль оно означало просто "северяне", но энфиты вкладывали в него всё отвращение, которое питали к зиме, холоду и их государственному устройству. Откуда селянин, даже на родном джаарийском изъясняющийся плохо, мог знать его? Слухи об одноруком альхарце получали всё больше подтверждений. — Это слово, откуда оно тебе известно? — не выдержала Лунь. — Чаво? — человек на вышке снова нервно оглянулся и дёрнул арбалетом. — Откуда надо! А ты помалкивай покудысь, Чёрный с тобой говорить будет!       Чародейка смирно заткнулась, но затёкшие руки опустила, пряча ладони под гривой лошади. Застоявшийся Ivey тонкой взвесью заструился сквозь пальцы. Если эта дурная борода вздумает стрелять, Лунь отклонит болт ветряным пологом.              Долго ждать не пришлось. Сначала плохо различимые в уже воцарившейся темноте люди сняли бревно, перегораживающее проезд. А затем Элуэт увидела странное зеленоватое свечение. Пока она пыталась взять в толк, что там творится, навстречу выехал всадник.       Человек, названный Чёрным, сидел верхом на огромном боевом коне — настоящем рыцарском раэте вороной масти. А источником непонятного сияния оказался переносной фонарь в его руке. Лунь, присмотревшись, поняла, что за стеклянными стенками горел не огонь, и даже не зачарованный свет, а роились призрачные светлячки. Ivey vo Meal — Магия Жизни!       На этом причуды не заканчивались. Сам облик приближающегося мужчины просто вопил о том, что ему не место среди этих болот. Он походил на Трамуна Геррерта, но если в том чувствовалась печать надломленности, то этот светился горделивостью. Вся одежда его была черна и роскошна, рыцарский эдеш без герба, плащ из дымчатого шёлка, косой берет на вьющихся смоляных волосах. Зелёный свет отражался в дерзких, чуть раскосых глазах, плясал пятнами на смуглом бородатом лице. — Я Фалорин Гарей, призываемый Чёрным, ракшир Вольного Приозёрья! — представился он громким хриплым голосом человека, привыкшего отдавать приказы. — Кого имею честь принимать на пороге ночи?       Он издевался. Намеренно назвался альхарским чином, хоть за его спиной и не стояли три сотни боевых магов. Но рыцарь-предатель упивался своей силой, положением и презрением к тем проклятьям, что ему посылали. Лунь решила пропускать браваду мимо ушей, куда больше её зацепило сказанное им название. Вольное Приозёрье? Значит, мятежники уже мнили земли Хента и Тантона отдельными от Санреса?       Чародейка назвалась снова, сохраняя с виду ледяное спокойствие, хотя внутри всё бурлило от желания поджечь его заострённую умасленную бородку. — Ха! — осклабился предатель, поднимая фонарь так, чтобы осветить лицо Элуэт. — Трус Теогерн не решился высунуть нос за пределы Марисаля! И вместо себя прислал седую и носатую ведьму!       Его лицо должно было гореть также, как и лицо Араты из Бешеных Гиен. Такое же красивое и порочное, и также легко превращающееся в зловонное почерневшее мясо. Одно движение, даже без слов, просто плевок Ivey, надрывно требующего высвобождения, и эта наглая самоуверенная улыбка сменится предсмертной гримасой. О, как велико искушение! Но Лунь обещала Теогерну доставить послание, а Сорету — не отнимать более жизней. — Архэт вовсе не страшится возмущённого гласа народа. В послании, что я должна передать, призыв к переговорам. — Во-о-от оно что, — ядовито протянул Гарей, — глас народа, значит. Не черни или скота. Удивительно, сколь мало нужно для взаимопонимания между сословиями, всего лишь парочка насаженных на колья благородных голов! — Но вы же сами... — не выдержала Лунь. Она встречала отступников прежде. И альхарских перебежчиков, и предателей среди норинцев. Но их измена была выбором между равно могучими силами. Этот же щёголь выбрал сторону угнетённого народа. И по его самодовольному виду никак нельзя было сказать, что его заставили под страхом смерти. — Сам из знати? Ха! Я рождён бастардом, спасибо моему папаше, что признал меня перед тем, как упиться до смерти. Всё гложет любопытство, что заставило его так налегать на вино? Может позорное бегство от султана, а может насилие, что он совершил над моей матерью? Хотя вряд ли, он её-то лица, должно быть, не помнил. Так что не мешайте моё имя с этими зажравшимися мешками дерьма. У меня нет ничего, кроме моего меча и коня. Я зовусь Чёрным и служу тем, кого вы зовёте чернью!       Эта внезапная откровенность заставила Лунь посмотреть на Фалорина иначе. Чародейка поняла, что он моложе, чем кажется из-за бороды. Что эта наглая самоуверенность — отражение страха упустить чувство удовлетворённости местью. Она встречала такое среди боевых товарищей. Чародеи Коргарона нередко превращали свою ненависть к Альхару в подобие культа. Обвешивались трофеями, с которых зачастую не смывали кровь, зарубками на посохах отмечали число убитых. Лунь легко могла стать такой же, дать мщению заменить её сущность. Вот только война, позволяя ей отнять жизнь врага взамен потерянного друга, тут же лишала её ещё одного. И жажда не проходила, не наступало удовлетворения. Если кому-то с гордостью удавалось вести победный счёт, то Элуэт чувствовала, что отстаёт в этой гибельной гонке.       Счёт не сравнялся даже под конец войны, которую она встречала в мятежном Каих-Лоаш. Поучаствовать в главном сражении Лунь не успела, присоединившись к Коргарону уже на подходах к перешейку. А там... Стена из тысяч спрессованных тел отвратила её от всего, что связано со смертью.       Чародейка решила — хватит! Война отняла её прошлое, исковеркала настоящее, но будущее всё ещё светло, и она сможет поделиться им с этим несчастным миром. — Я из Норина, — напомнила Элуэт, строго и уверенно взглянув в глаза Чёрного. — В моей стране нет ни рабов, ни господ, и никто не рождается бастардом. — Так что же принесло тебя сюда из этого расчудесного места? — Война. Война против тех, кто считал все народы даже не чернью, а просто материалом. Тех, чьим чином ты прикрываешься и чьими словечками щеголяют твои люди.       Улыбка Фалорина померкла. — Альхар, Санрес... — он сплюнул под копыта коня, — у нас здесь другой порядок, новая власть. — Вот я и хочу передать этой власти послание, — спокойно, но настойчиво проговорила Лунь. — Я не ваш враг. При дворе в Марисале я прикладывала все усилия, чтобы облегчить жизнь народа.       Она ждала новых насмешек. Вопросов зачем ей, могучей чародейке, всё это надо? Уже готовилась рассказывать о том, как в Норине понимают бремя чар, что любой, кто лишён Дара, для неё подзащитный. Но этого не потребовалось. Гарей внезапно поклонился ей. — Прости меня, ведьма. Я верю тебе. — Что? — только и смогла спросить изумлённая лёгкой победой чародейка. — Верю, говорю. Странное вы племя, все вы. Поехали, представлю тебя Туо и выборным. — Альхарский маг, однорукий, он будет там? — рискнула спросить Лунь, смотря, как Чёрный разворачивает своего раэта и даёт знак людям в темноте. — Эби... — задумчиво пробормотал Гарей, — да, тебе стоит с ним поговорить.       Больше она не задавала вопросов, следуя за огромным вороным конём, и пытаясь хоть что-то рассмотреть в пляшущем зелёном свете фонаря. И к своему удивлению поняла, что дорогу перегораживала не просто хлипкая застава, чтобы обирать по дурости сунувшихся сюда купцов. Настоящий боевой лагерь оказался по ту сторону частокола. С вырытыми рвами, полосами земляных валов, ощетинившись кольями. Она разглядела также чучела и мишени. Слухи не врали: Фалорин обучал здесь войско.              Это казалось безумием. Неужели толпа селян и впрямь решила, что сможет отстоять своё Вольное Приозёрье? Да их тыл прикрыт великим озером, да на их стороне болота, но всё же дерзость замысла поражала. Потеря выхода к Литану — это катастрофа для Санреса. Вся торговля с другими частями империи и странами, что по ту сторону гор, проходила именно через озеро. Конечно, ещё осталось Южное Море, но бывшие альхарские вассалы — не самые надёжные покупатели.       Они покинули лагерь, снова выйдя на дорогу. Выкатившаяся на небо луна давала достаточно света, чтобы Гарей мог повесить фонарь на седельный крюк. Ехали долго, все те несколько часов мрака, что отделяют в этом южном краю закат от рассвета. Не чета долгим норинским ночам, что, пожалуй, даже хорошо.       Когда копыта зацокали по выложенной камнями дороге замкового предместья, Лунь уже хотелось умереть. Глаза болели и слипались, в животе неприятно подвывало, а мочевой пузырь, казалось, готов был взорваться. Чародейка и так не любила ездить верхом, не говоря уже о подобных расстояниях. Хоть марисальские конюхи подобрали ей чудесную смирную кобылку и самое удобное из имеющихся седел, Элуэт всё равно ощущала, как расцветают синяки на бёдрах и всё больше немеет зад. Она уже была готова поступиться гордостью и попросить спутника о привале, как тот объявил, что они почти добрались. Лунь удивилась, поняв, что Фалорин ведёт её вовсе не к замку, а в сторону от него. — Разве Туо не в Тантоне? — спросила она, рискнув нарушить чудовищно затянувшееся молчание. — Не спится ему на господской постели. Говорит, кости ломит в каменных стенах. Они у пристани обосновались.       Собственно, туда рыцарь-предатель её и вывел. К берегу великого озера, чья спокойная гладь особенно прекрасна была в этот предрассветный час. Но слишком много причин не позволяли Лунь насладиться безмятежным трепетным видом. Гарей велел ей остановиться и ждать на пригорке, пока он не предупредит тех, кого называл выборными. — Послание может подождать до утра, стоит ли будить людей? — Будить? Ха! Да они уже вовсю совещаются. — В такую рань? — Селяне, — Чёрный пожал плечами и направил своего коня под откос в сторону длинного мола, прорезающего водное зеркало.       Воспользовавшись долгожданным одиночеством, Лунь спешилась, с болезненным стоном размяла затёкшие конечности и юркнула в ближайшие кусты. Оправившись, чародейка вернулась к смирно пожёвывающей траву лошадке, чувствуя себя невероятно глупо. А если бы рыцарь-предатель сразу повёл её к мятежным главарям? Более нелепой причины для срыва переговоров трудно было представить.       Долго ждать не пришлось. Солнце едва заиграло лучами на поверхности озера, как Лунь снова увидела Гарея, тот махал ей рукой, стоя возле большого деревянного дома у самой пристани. Элуэт спустилась, закрепила лошадь у коновязи, накинула в пустующие корытца корма и воды. Взяв посох и свиток с посланием, она проследовала за Чёрным. В доме, что раньше, скорее всего, принадлежал смотрителю пристани, за низким деревянным столом сидели люди. Около дюжины, в основном зрелые, солидные мужи, с уверенными движениями и тяжёлыми взглядами. Но мелькали среди них и более молодые лица. Лунь сразу выцепила безусого юношу, одно из плеч которого прикрывал полуплащ. Альхарский.              Такой носили все члены ракс, в каждой он различался лишь цветом. И этот, бежевый, был знаком Лунь. Как и фибула в виде слоновьего бивня, которой он скреплялся на шее. В доме было тепло, а знакомые призрачные светлячки давали мягкое зеленоватое освещение. Ноздрей Элуэт почти с самого порога коснулся сладковатый запах дурмана. Присмотревшись, она поняла, что тот исходит от трубки, что неспешно раскуривал человек, занимающий самое почётное место. Предводителем мятежников оказался настоящий дед. Грузный, степенный, с роскошными седыми усами. Он выглядел добродушно и даже уютно, особенно в сравнении с некоторыми из выборных откровенно разбойничьего вида. — Вот какова ты, посланница, значить. Чаровница, норинка, — приятным, почти мурлыкающим голосом протянул он, и сделал приглашающий жест. — Подойди-ка ближе, на свет. Я ж северян и не видывал считай. Токмо, когда через наш Клюквин Ручей ваша рать проезжала.       Лунь приблизилась, чувствуя на себе недружелюбные взоры. Из всех только Фалорин, старик и альхарец глядели без неприязни. — Ба, да тыж мне во внучки годишься! А Чёрный-то заладил, седая, седая. Тьфу! Как звать-то тебя, отроковица? — Элуэт из Стриура, что в Норине. — Экое заковыристое у тебя имечко. А как-нить пообыкновеннее не можно? — Лунь. Так меня прозывают. — Вот и ладненько. Я, сталбыть, дед Туо, кто-то навроде старосты надо всем Приозёрьем. А это Куго, Рахиб, Вайшо, Таип... — он назвал ещё около десятка имён, поочерёдно указывая на сидящих за столом. — Все выбранные народом, не по крови, но по делам своим. А это наш Эби, тоже чаровник, сталбыть.       Альхарец поклонился, Элуэт так и не поняла, было ли это издёвкой. А старик тем временем всё также мягко попросил её зачитать послание. Лунь отставила посох, надеясь, что не возникнет неожиданной нужды хвататься за него, и развернула свиток. — Я Оркут Теогерн, архэт Санреса, равнов... — Будет-будет, — перебил её Туо, — это можно и опустить. Мы на своём веку наслушались господских титулов. Звучат грозно, а на деле только воздух портят, — старик осклабился, а выборные разразились смехом, в котором чувствовалось больше злобы, нежели веселья. — Все эти ксэхэты, шехэты, архэты... С поджатым хвостом удирали, бросив нас недругу в пасть. Так что уж, сделай милость, отроковица, не утомляй достойных людей этими глупостями.       Элуэт не стала спорить, ей и самой претила идея наследуемой власти. И она продолжила читать: — В тяжёлый час властителю не должно отворачивать от народной беды, но протянуть длань помогающую. Люди Тантона и Хента, вас подбили на бунт лазутчики врага, подлые альхарцы, разорители нашей страны. Но вспомните, сколь много бед они принесли вам! Одумайтесь и отвергните колдунов. И тогда будете прощены Светоносным и Девой-Защитницей, а я приму вас под своё подданство и защиту. За сим призываю в ответном письме установить время и место, где нам должно встретиться с вашими предводителями и принести взаимные клятвы.       Лунь окончила и вновь воцарилось молчание. Все ожидающе смотрели на Туо, а дед, продолжая раскуривать дурман, сидел недвижимо, только подрагивали седые усы. — Хо, — наконец выдал он, выпуская сладко пахнущее колечко дыма, — эким соловушкой запел наш пресветлый. Только не хочет ли он написать, где был, когда энти самые разорители шли по нашей земле? Нет уж, кончено, власти лыцарей не бывать в Вольном Приозёрье. Верно, говорю?       Выборные одобрительно загудели. А Чёрный обронил с неприятной улыбкой: — Видать, совсем плохо всё у Оркута, что без угроз обошёлся и даже беглых владетелей не помянул. — А, верно гутаришь, верно, — согласился староста, и обратился к чародейке: — Благодарю, отроковица, за труд твой, что посланьице доставила. Только вот смердит оно яко стервь полежалая. Мы, значить, над ответом покудысь поразмыслим, а ты будь готова записывать. У нас, понимаешь, шибко грамотных нету, Чёрный только кровью писать горазд, а Эби... ему, как бы это сказать, несподручно!       Выборные снова взорвались смехом, но уже незлобивым, улыбнулся и сам однорукий, хотя Лунь на его месте бы оскорбилась. — Так вот, сталбыть, — продолжил Туо, пуская очередное кольцо, — мы тут покумекаем. А ты прогуляйся-ка к озерцу, на красоту рассветную погляди. А Эби тебя сопроводит, мож, и ведьмовские свои дела с ним обсудите.       Выбора иного не оставалось, Лунь поклонилась, свернула послание и взяла посох, чувствуя, как сердце пускается в бешеный галоп. Она не ожидала оказаться наедине с альхарцем так скоро. Неужели её посольство оборвётся уже сейчас? Либо однорукий свершит свою месть, и Лунь не исполнит долг перед Оркутом, либо чародейка сама убьёт его, предав Сорета.       Ноги казались ватными, она с трудом заставила себя выйти наружу и подойти к берегу, не оборачиваясь. Ivey неистовствовал в крови, гордость не позволяла Лунь не отразить хотя бы первый удар. Но альхарец не стал бить в спину, а встал рядом, смотря, как бликует, переливается чешуёй диковинной рыбы гладь озера. — Ты ведь была здесь полгода назад? — спросил наконец однорукий, голос его оказался тихим и печальным. — Как и ты, — коротко откликнулась Лунь.       Это был отличный предлог. Литан, великое озеро, напитавшееся кровью двух чародейских армий, навсегда разделившее историю Норина и Альхара. — Полагаю, мне стоит представиться. Селяне прозвали меня Эби, потому что посчитали слишком сложным моё настоящее имя. Я Эбелхарис кан Нисаар из раксы Разящих Бивней, заклинатель Жизни Пятого Риода. — Ты не особо пытался скрыть свою личность, слоновий наездник, — с толикой удивления обронила Элуэт, кивая на его плащ и фибулу. — Я был им, — не отрывая взгляда от воды, проговорил он. —Это дань прошлому, всё, что осталось от моей прежней родины. — Прежней? Хочешь сказать, что ты не лазутчик, пытающийся отомстить за восстания ксафитов?       Эбелхарис пожал плечами. — Мне об этом ничего не известно. Я сражался за Султанат и погиб на этом берегу полгода назад, как мои брат и сестра, как соратники по раксе, как моя слониха Наавадж. Мы были арьергардом, последней стеной и все мы остались здесь. Ты должна это помнить, Элуэт из Коргарона.       Лунь помнила. Ярче, чем ей бы хотелось. Во время битвы противоположный берег покрывал непроглядный туман, явно созданный чарами. Когда измотанные, обескровленные, но победоносные норинские войска пересекли озеро, серая мгла расступилась. И затряслась земля от топота трёх сотен боевых слонов, закованных в броню и несущих на спинах заклинателей из гвардейской раксы султана. Эти исполины не были просто зверями, их тела полностью подчинялись наездникам. Слонов нельзя было испугать или обратить в бешенство, даже боль от ран была им не страшна. Неумолимая, гибельная сила обрушилась на норинские части, будто живая лавина. Но северянам удалось устоять. Лунь не могла сосчитать сколько выкрикнула заклятий, срывая голос, сколько сапфиров превратила в пустое стекло, забирая их силу, сколько людей отправила в Пепелище к трону Вечноголодного Куны. "В этих болотах перед тобой может встать призрак прошлого. И в отличие от меня у него в жилах будет течь кровь, но ты не должна проливать её", — прозвучал в голове Элуэт голос Сорета. — Но ты ведь живой? — Уверена? Архимаг Эбелхарис погиб в безнадёжной попытке прикрыть отступление разбитых ракс. Погиб, придавленный телом собственной слонихи, которую любил, словно дочь. Он погиб, осталось только животное. Зверь, движимый ужасом и жаждой жить. Отгрызший себе лапу, чтобы спастись. — Ты сам... — не смогла даже полностью озвучить вопрос Лунь, неверяще косясь на скрытое плащом увечье. — Сам. Когтями, зубами, чарами, уже и не помню точно. А потом бросился бежать, не глядя куда. Так бы и погиб в болоте, но каким-то чудом на меня, выбившегося из сил, наткнулись местные. Резчики торфа, Туо и его внуки. Они спасли меня, выходили, откормили. Хотя я и был одним из завоевателей. Но они видели во мне человека, а не врага. — Он задумчиво помолчал, поднял с берега плоский камешек и кинул, вызвав цепочку весёлых плесков. — Я умер дважды. Как энфит, и как безмозглая тварь, родился в третий. С глупым именем Эби и чувством вселенского долга перед спасшими меня людьми.       Лунь тоже подняла и швырнула камешек, но то ли он оказался недостаточно гладким, то ли ей не хватило умения, и, жалостно булькнув, галька ушла на дно. Альхарец грустно улыбнулся и продолжил: — Я хотел только одного — отблагодарить их. И оказалось, что даже с одной рукой могу дать этим людям очень многое. Я лечил больных, приманивал рыбу в сети, ускорял рост урожая, отвадил хищников от пастушьих стад. Мои чары сделали Клюквин Ручей самой сытой и довольной из деревень. И хоть Туо и наказал сельчанам молчать про альхарца, но слухи всё равно просочились. И я начал помогать уже другим поселениям. Стал для них и общей тайной, и ценнейшей опорой. Увы, ненадолго, обо мне прознали жрецы и местные хозяева. Этот мятеж... По сути он начался с попытки людей защитить меня. Я делал их жизнь лучше и ничего не брал взамен, а пришедшие за моей головой были горазды лишь требовать. Я не подбивал селян к бунту, но, раскрыв мою тайну, нам не оставили выбора. Даже если бы я сбежал, этих добрых людей покарали бы за помощь врагу.       Лунь не верила своим ушам. И это говорил альхарец, султанский гвардеец, впитавший бесчеловечные законы рабовладения с материнским молоком! Но этот искалеченный душой и телом юноша меньше всего походил на тех, против кого сражалась чародейка. Если и жила в нём надменность завоевателя мира, то жестокие испытания стёрли её без следа. Элуэт чувствовала острейшее сочувствие, ей хотелось не пронзить его чернокудрую голову заклятием, но утешающе прижать к груди.       Куда проще было бы, окажись он лазутчиком, посланным для подрыва тылов. Чародейка приложила бы все усилия, чтобы добиться и его выдачи, и мира между селянами и архэтом. Вот только, что делать теперь с осознанием: правда на стороне этого бедного мальчика и приютивших его людей. — И ты не жаждал мести? Или хотя бы возвращения на родину? — спросила Лунь, всё ещё пытаясь увидеть перед собой альхарца, того, кого можно было бы ненавидеть. — Нет, — Эби покачал головой. — Прежний я, должно быть, желал и того, и другого. Но у меня нового не было врагов, до того, как жрец Каинен потребовал мою голову, а родина моя — здесь в Вольном Приозёрье. — И я тебе не враг? — И я жалею, что ты была им прежде. Вы победили при Литане не только альхарскую армию, но и саму нашу идею. По крайней мере, в моих глазах. Ведь в служении этим людям я по сути стал... — ...норинцем, — окончила за него Лунь, чувствуя, как бегут по телу холодные мурашки. И так треснутая картина мира рассыпалась на глазах. — Ты принял чары, как бремя, а не как дар. — Именно так, и в этом обрёл смысл. Больший, чем тот, каким был движим прежде. — Но что теперь? — Элуэт обхватила здоровое плечо альхарца, разворачивая его к себе. Их взгляды встретились, светлый до прозрачности и угольно тёмный. — Ты один не защитишь их всех! Архэт и жрецы либо вынудят их выдать тебя, либо перебьют вас всех. — Уверена? — грусть в его глазах сменилась лихорадочным блеском. — А может, мне затем и дано новое рождение, чтобы защитить мой новый Альхар, истинную Страну Мечты? — Дано кем? Кто из богов готов взять под покровительство эту землю, коли от Светоносного вы отвернулись? — А кто покровительствует Норину?       Элуэт растерялась. Юнец вывел на верную мысль. В Стране Звёзд чтили всех божеств, но не поклонялись никому, также, как и в Альхаре. Но южане не избирали покровителя из чванства и гордыни, а северяне не имели нужды связывать себя иным долгом, кроме служения обществу.              Лунь окончательно запуталась. Зачем они воевали, если владычество рыцарей и жрецов едва ли лучше рабства? Зачем Вейн отправил её ко двору Теогерна, когда такие, как она куда больше нужны были жителям деревень?       Элуэт зря потратила десятки часов, убеждая старых владык поступиться толикой власти для общего блага. А её бывший враг всё это время творил это самое благо одной оставшейся рукой. — Эта земля — не Норин, — всё же сказала она. — У вас нет щита гор и сотен чародеев, готовых служить идее. — Нас хранят болота, если Теогерн попробует вернуть Приозёрье силой, мы загоним его в трясину. А что до чародеев... Знаешь, что я понял, помогая этим людям? На самом деле им нужен не покровитель, а просветитель. Тот, кто научит их самим владеть собственной судьбой. Народ, свободный от гнёта жрецов и господ, вооружённый и сознающий свою силу... О, такой народ способен на многое! А моя роль или роль Фалорина Чёрного в том, чтобы дать им эту силу и знания. Посмотри, — он указал рукой на мёртвую глыбу пустующего разграбленного замка, — месяца ещё не минуло с падения Тантона, но люди Приозёрья уже избрали себе предводителей, они создают ополчение, объединяют хозяйства, обмениваются друг с другом без посредничества торгашей. Они... Мы сможем защитить себя, потому что за нами будущее. И я знаю, что ты в душе согласна со мной, ведь именно вы, хаашури, стали моими невольными учителями.       Рассвет пламенел, отражаясь в водах Литана, но ещё большим вдохновением горело смуглое юное лицо недавнего врага. Лунь нечего было сказать. Она с горечью, с чудовищным ужасом понимала, что по какой-то ошибке оказалась вовсе не на той стороне. Что всё, чему её учили, буквально приказывало чародейке встать рядом с этим альхарским парнишкой. Если её война ещё не завершилась, то полем битвы должно было стать Вольное Приозёрье. А врагами те, кто несли этому краю оковы неволи.       Но память о принесённых клятвах немилосердно жгла сознание чародейки. Может ли она так просто отвернуться от Оркута, просто подсчитав его неправым? Нет, Вейн назначил её советницей и свой долг Лунь обязана была исполнить до конца. — Я ехала сюда с мыслью, что встречу призрак прошлого, — медленно проговорила Элуэт, продолжая вглядываться в тёмные бездны чужих глаз. — Альхарского завоевателя, что любой ценой пытается продолжить проигранную войну. А нашла человека, чья самоотверженность заставляет меня испытывать стыд. Мы сражались с тобой по разные стороны, но поражение принесло в твою жизнь больше смысла, чем в мою — победа. — Уверена? — снова спросил альхарец, кажется, это был его любимый вопрос, но сейчас он прозвучал мягко, без вызова. — Мы могли бы бороться вместе? Заклинательница Стихий бы очень пригодилась нашему Приозёрью. — Тогда не хватает третьего, — Лунь позволила себе лёгкую улыбку при мысли о родине. — Что? — удивлённо моргнул Эби. — Объясни! — Мы в Норине называем это Тройка. Каждый чародей, достигнув Третьего Риода, становится членом одного из Самоцветов. — Это я знаю. Шесть орденов, разделённых по типу Ivey. У нас похожее устройство с Великими Собраниями. — Ну так вот, молодых заклинателей их ордена определяют на работы за пределами городов. Тройка — это три чародея из разных Самоцветов, трудящиеся вместе в сельском поселении. Её задача — поддерживать работу общины, следить за выполнением плана и пресекать нарушения. Обычно мой орден Сапфир работает в связке с Алмазом и Изумрудом. — Ты считаешь, что нам нужен заклинатель Света? — Эбелхарис помрачнел. — Вроде тех жрецов, что мы изгнали? Предлагаешь снова подставить головы под их ярмо? — У меня есть обязательства перед архэтом. Но твой рассказ и твоя мечта тронули меня. Я хочу помочь вашему Приозёрью, но не могу просто взять и нарушить свой долг. — Понимаю, — альхарец отвернулся, в его голосе промелькнули прежние печальные нотки.       Сердце Лунь вновь кольнуло жалостью: бедный мальчишка, он вообразил, что нашёл в её лице соратницу. О, Великие Звёзды, ей ведь и самой хотелось, чтобы это было так! — Погоди, Эби, — Лунь снова коснулась его руки. — Ты думаешь, Туо и остальные согласятся на переговоры с Оркутом? — Спорят они долго, — пожал плечами Эбелхарис, — деда уважают, но он не может определить решение в одиночку. Как проголосует большинство выборных, так и будет. Думаю, они всё же захотят переговорить с архэтом. — Если так, то в ответном послании я напишу, что останусь здесь вашей заложницей. — Что? Мы же не... — Дослушай. Конечно, вы и не думали о таком варианте. Селяне слишком просты для этого, а ты сам слишком наивен. Но вам нужна гарантия, что архэт сдержит слово. Жизнь советницы вполне подходит. — Исключено! — губы юноши сжались в тонкую линию, плечо под пальцами Лунь ощутимо напряглось. — Как только Чёрный сообщил о твоём прибытии, я взял с Туо обещание, что тебе не причинят вреда. — Это и не потребуется. Я буду пленницей только в глазах марисальского двора. До переговоров я буду помогать тебе, а на них сделаю всё возможное, чтобы добиться мира не ценой твоей головы. — Так значит, — в его глазах вновь заблестела надежда, — ты всё-таки веришь мне, веришь, что нам удастся создать здесь новый Альхар? — Я верю, что и Норину, и Альхару нужно оставить здесь нечто большее, чем кости своих детей.