Lover Boy

Кровь стекает горячими струями к подбородку. Она везде. Смешалась со слезами и слюнями, мерзкими ручьями пошла из сломанного носа и полного ею рта, даже глаза заливались ею. Хотя, из всего этого кровавого недоразумения, которое кое-как можно назвать лицом, глаза как раз-таки сохранились лучше всего. Похоже, они и вправду очень и очень нравятся ему. До сих пор. Когда это было? В восемнадцатом веке? Девятнадцатом? Мы сидели в комнате, наполненной дымом опиума смешанного с табаком, и пили абсент. Это, кстати, была моя идея. Хотя, судя по тому, как он тогда смотрел на меня, он был благодарен, что я первым додумался предложить такие светские посиделки. Мы болтали обо всём подряд. и о том, как же вреден абсент и опиум. А после этого, естественно, затягивались снова и поднимали тост за нас. Когда я забеспокоился о том, что его надо будет куда-то увести или пристроить, когда уже начал разгонять этот плотный туман в голове, он сморозил, как мне тогда показалось, невероятную глупость: "Мне очень нравятся твои глаза..." Я плохо слушал после слова "твои", после "глаза" и вовсе перестал. Но там определённо было что-то богоугодное и поэтичное. Тогда я очень старался не придавать этому значения и принял за пьяный бред. Теперь я вижу лучше. Хотя, это крайне спорный вопрос, потому что перед глазами расплываются бензиновые пятна и летают мошки, и сам горизонт сотрясается и кружится вокруг. Фактически, вижу я крайне хуёво. Как и стою на ногах – мне кажется, будто моё тело уже давным-давно не отвечает командам мозга и валяется тряпичной куклой на потрескавшейся гранитной плитке. Оно так и норовит перестать функционировать на час-другой, но я силой удерживаю его в работоспособном состоянии, не больше. Ну и беспорядок мы тут устроили конечно. Всё началось с моего предложения поговорить и закончилось поломанными деревьями и беседочками вокруг, забрызганными кровью. Моей, и может, самую малость, его. И сейчас он крепко держит меня за подбородок, заставляя болезненно вытягивать безвольную шею к нему. А у меня нет сил. Ни на ехидную шутейку, ни на сопротивление. Я не слабак, не подумайте; я просто дал себя избить. Я стою или валяюсь на коленях, весь избитый, обцарапанный, окровавленный и обессиленный, с кучей переломов и прочих радостей жизни. Актуальный вопрос для вас, вероятно, звучит как-то так: какую же такую хуйню я натворил, что он сделал со мной такое? Вот эта пушистая невероятная булочка с корицей и белыми крыльями за спиной. А вот. - O-o-oh, love, o-o-oh, loverboy.. - напеваю я. Вернее, просто тихо и неясно хриплю, издавая подобие смешка. Фредди всплывает в голове сам собой. Ситуация такая: ангел в ярости, ненависти и боли. И это с ним сделал я. Я, сучье отродье. Ну, собственно, на то я и демон, разве нет? Грязный, вбитый в землю (буквально), никчёмный и пачкающий всё вокруг. Я довёл его до этой истерики. Моя работа, понимаете? И я собой доволен, что тут сказать. Ну как... моё сердце разбивалось снова и снова на протяжении всех шести тысяч лет одним и тем же конкретным ангелом, хочется разнообразия, понимаете? И сейчас я снова на этом расстоянии, когда его разобьют. Это сраное расстояние из двадцати сантиметров, расстояние от моих безвольных пальцев до сплетения окровавленных вен. Расстояние от его осуждающего взгляда до моих губ. Я могу почувствовать его дыхание, мне даже необязательно видеть, чтобы знать, что ему не всё равно. Не то, чтобы мне когда-то так требовалось зрение, я, в конце концов, змея. Я послушно вишу на его кулаке, смотрю в ответ то ли умоляюще, то ли издевательски и предвкушаю то, как он снова сожмёт моё бешеное сердце и с треском вынет из груди. Может и буквально, кто знает. Я всё ещё буду продолжать всё чувствовать, даже больше: он заставит меня это чувствовать. Ну и засранец, конечно, всегда в нём было что-то сучье. Иначе мы бы и не подружились.