Lover Boy

Я всё ещё смотрю на кулак и я вижу в его глазах то, что он видит в моих. Я вижу меня самого на протяжение всех шести тысяч лет перед собой. Потому что он изнеможденно опускает руку, только сильнее перехватывая мой воротник, и сдаётся. Азирафель скулит надрывно и протяжно, и это худший звук, который я когда-либо мог слышать. Я не хочу сталкиваться с ним больше никогда, потому что я слишком хорошо знаю это чувство, когда гнев перерастает в бессилие настолько болезненное, что стерпеть это невозможно. Унизительное и гадкое. Когда ты сам же себе мешаешь злиться на кого-то, когда твое внутреннее существо предаёт твой разум, ведь никакое на свете унижение не стоит того, что ты на самом деле прячешь где-то глубоко. Сколько раз я это испытывал – не счесть. Уже просто смешно отпираться от факта моих чувств к Азирафелю. Ему видимо ещё не смешно, иначе с той же страстью, что мы дрались, мы бы целовались. Он утыкается лбом в мою грязную, окровавленную грудь и я вижу, как кровь пачкает его белоснежные волосы. Мне противно, я хотел бы стереть её, да только сделаю хуже. К тому же, у меня просто не хватает сил донести свою ломаную руку до его головы. Она оседает на плече, делая короткие, неоднозначные движения в жест поддержки. Это всё, на что я способен. И в этот момент я чувствую колкое сожаление о том, что не могу укрыть его своими крыльями. Они бы посыпались пеплом, принесли неприятный запах гари, неприятно маячили перед глазами. Я бы так не хотел. Я бы хотел смотреть на свои звёзды, на взрывы вселенной и укрывать его белоснежным крылом от летящих во все стороны комет, показывать ему весь бесконечно красивый космос. Весь свой мир, всего себя. Я бы вообще хотел быть для него лучше, и пытался быть лучше, но, видимо, от себя не убежишь. Всё, что я могу - едва гладить его по плечу, пачкая грязью и кровью, пока он плачет у меня на груди. Слушать его всхлипы, закрывая глаза на короткую передышку и открывая их снова, несмотря на то, как мучителен белый свет вокруг, чтобы просто не потерять сознание, не оставить Азирафеля совсем одного. Такое было только один раз, в сороковые. Я до сих пор не знаю, что конкретно случилось, но вероятнее всего ответ простой – война. Война гораздо ужаснее всех предыдущих сломила его. Боль за всё человечество – вот, что я чувствовал вокруг него. Большую, несоизмеримо большую боль и тоску, накрывающую гигантской волной. Эту боль тогда за бокалом вина я пытался забрать по капле, вернуть обратно в мир, чтобы она вылилась с новым дождём. В какой-то степени, всё это - один большой круговорот боли, но, Дьявол, если это возможно, я бы хитрил и скидывал на других каждый раз. Хотя бы на себя, чтобы больше не видеть его таким. В общем-то, этим я и занимался все шесть тысяч лет. И сам треснул. – Я не могу больше, Кроули, я больше не могу. Прости меня, прости, пожалуйста прости, – что-то во мне рвётся, когда я слышу это. Трещит по швам и разгорается сильнее. – Тс-с-с, Азирафель, – из меня выходит только тихое, едва слышное шипение. Как же хочется сейчас обвить его своим телом, сжать и согреть. Дать почувствовать своё присутствие рядом, принятие, несмотря на содеянное. Это большое, мягкое и приятное, заслуженное по факту рождения. Я бы и не смог его ни в чём обвинить, никогда в жизни не смог бы. Ни до этой авантюры с Раем, ни после. А я пытался. Я чувствую, как эта пьянившая меня сила медленно стихает, уходит из него, прячется обратно в глубь, перестаёт сковывать меня и пытаться сожрать всем своим существом. Я чувствую, как у меня по венам будто бы снова бежит кровь, теперь уже моя, а не чужая. Очень привычное и тёплое чувство, несмотря на то, что моя кровь далеко не самая чистая, но она хотя бы моя. И в ней не самая лучшая, но моя душа. Медленно скапливающиеся силы я трачу на то, чтобы всё-таки раскрыть свои крылья над ангелом повыше. Так я могу хотя бы укрыть его от собравшегося над нами дождя, и это уже что-то.