не терять равновесие

      – Да почему мы должны таскаться с этими чертовыми пакетами? – капризно протянул Годжо, подергивая руками от недовольства. Ручки пакетов подозрительно натянулись от его движений.       Утахиме повернулась на его вопль, осуждающе глядя на них обоих. Когда дело касалось их с Годжо, она предпочитала не разбираться в ситуации, обвиняя сразу двоих. Они же два болвана, объясняла Иори Секо, и таскаются везде вместе, поэтому все логично: виноваты тоже оба.       – Я проткну тебе печень скальпелем Секо, если хоть один мой пакет порвется, болван. – она угрожающе помахала ему кулаком, когда Иери притянула ее к себе, посмеиваясь над чем-то. Сугуру небезосновательно подозревал, что высмеивали они именно их.       Решение пойти вместе с одноклассницей в город на прогулку обернулось ему хождением по торговым центрам не только с ней, но еще и с Утахиме. У него семпай не вызывала негативных эмоций, ровно как и особо положительных, но ее вечные стычки с Годжо и его недовольные вопли были не самой приятной частью совместного времяпрепровождения. Любящий тишину – относительную, если в компании с ним был Сатору – и спокойствие Сугуру, предпочитал избегать подобных ситуаций.       – Нам обязательно нужно зайти туда, Секо! – Утахиме указала на магазинчик, подозрительно напоминавший ему место, где обычно продавали нижнее белье и все подобное. Гето тяжело вздохнул, закатывая глаза.       Имея свои планы на эту вылазку, ему приходилось носиться за девчонками с их пакетами. Расхаживать среди стендов с пижамами ему не хотелось вдвойне.       – Нет! – Годжо завопил ему в ухо, устало укладывая голову на плечо. – Ты как себе это представляешь, а? Нам вас ждать у входа три часа, пока вы будете выбирать свои женские вещи?       – Ты можешь постоять внутри, Годжо, – флегматично ответила Секо, – Не сожгут тебя за то, что ты будешь рассматривать полки с женским бельем. Может, ты девушке подарок выбираешь? Не будь таким узкомыслящим.       Сугуру не нравился ни один из предложенных вариантов. Он планировал прогуляться по Токио исключительно с Сатору, сходить с ним в кино, может, еще побродить по вечернему городу, когда тот загорается тысячей фонарей и сотней вывесок только на один район. Из-за учебы и постоянных заданий они едва успевали отдыхать, как их ровесники. Вечерами они с Годжо устало валились в кровати, изредка находя в себе силы на то, чтобы собраться у кого-то в комнате и посмотреть хотя бы фильм, параллельно обсуждая прошедший день.       Подозрительно молчавший до этого момента Сатору заговорщически улыбнулся. Сугуру тяжело вздохнул в ожидании его очередной затеи, которую ему явно придется поддержать.       – Да, Сугуру, пойдем, – протянул он, вздергивая правую бровь. Утахиме напряглась – она, как ему казалось, отлично знала все интонации Годжо, после которых следовали язвительные шутки или раздражающие ее выходки – недоверчиво бросая взгляды в их сторону. – Присмотришь себе пижамку, а я оплачу. Можешь и ко мне перед сном в ней заглядывать. – Сатору игриво улыбнулся ему, подмигивая.       Сугуру чувствовал, как к щекам приливал жар и как тяжело вмиг стало дышать. Не то, чтобы Сатору и раньше не намекал в шутку на близость, несвойственную друзьям, но это все равно было неловко. Ему не нравилось чувствовать себя подобным образом и впадать в ступор, не имея понятия, как стоило бы отреагировать. Гето не особо любил сталкиваться с новыми для него чувствами, которые явно не вписывались в комфортную, выстроенную со временем, стабильность. Отец шутил, что он как домашний кот, не привыкший к реалиям жизни за окном. Мысленно Сугуру соглашался с ним, страшась признавать такие чувства, которые требовали адаптации и проявлений. Ему было слишком тревожно не контролировать, не продумать самый точный исход, даже проанализировав все.       Сатору выжидающе смотрел на него. Сугуру стоял сбоку от него, и это позволило увидеть, как нервно бегали у него зрачки за темными линзами. Дыхание у Годжо было более тяжелым, чем обычно.       К чему были его провокации? Подразнить Утахиме? Или же…       – Боже, вы такие ужасные, – Секо прервала их молчаливые гляделки, качая головой. – Я отказываюсь вас брать с собой, валите куда-то.       – А я говорила тебе, что они мерзкие, – Утахиме согласно закивала, хватая Иери за руку. – И эй, Сатору, отдай пакеты, пока не порвал!              

***

             – Так вот, семпай, – увлеченно рассказывал Хайбара, размахивая руками, – то проклятье было только с виду страшное, а на деле то всего лишь третий уровень! Жаль, что вы не смогли увидеть. Думаю, захотели бы себе в коллекцию точно!       Их с Нанами впервые отправили в командировку в другой город. Для более старших курсов – обыденное дело, которое не то, что восторга не вызывало, а утомляло лишь мыслями о потраченном времени на одну только поездку. Мало кто их них помнил тот трепет, с которым брался за новую миссию, еще и в другой местности. Для первых курсов это возможность получить новый опыт, повидать разные места, а если еще и удавалось достойно справиться с поставленной целью, то хорошо себя зарекомендовать перед верхушкой. Со временем, когда их начинали постоянно отрывать от учебы и личных дел, вызывая и на каникулах, и на выходных, это начинало походить на каторгу и воспринималось больше в качестве наказания.       Сугуру не помнил, выглядели ли они когда-то такими же счастливыми, как улыбчивый Хайбара. Ему иногда казалось, что он воспринимал даже неблагоприятные события положительно, находя в этом что-то особенное. Возможно, думал он, это тоже способ справиться с разными чувствами и разочарованиями, либо же Ю действительно был таким открытым и доверял этому миру, в отличие от большинства.       – Вы представьте, – весело продолжал он, – Нанами даже немного растерялся, когда мы приехали! Он же всегда такой собранный и почти никогда не проявляет эмоции, а тут!       – Ничего я не растерялся, не придумывай. Это все твое искаженное восприятие.       Сугуру тихо засмеялся, наблюдая за их перебранкой. Его удивляло, как спокойный и обычно хмурый Нанами, который на дух не переносил никаких глупых проделок Годжо и осуждал их одним только своим взглядом из-под светлой челки – Сатору втихую прозвал их кохая представителем субкультуры эмо – легко сошелся с Хайбарой. Ю был достаточно шумным – не вровень Годжо, конечно – постоянно улыбался и эмоционально реагировал на любые вещи, втягивая Кенто куда только можно было. Практически никому из техникума не удалось завоевать не то, что доверие, а открытое уважение от Нанами. Даже Сугуру, которого поначалу кохай едва ли не возводил на пьедестал, сумел разочаровать его.       Причиной такой реакции послужила его дружба с Сатору. Оказалось, Нанами на дух не мог переносить Годжо, всегда подкалывающего его – тот объяснял свое поведение желанием наполнить жизнь кохая более разнообразными эмоциями, чем раздражение и злость. Любой, кто хотя бы как-то не пытался попустить шестиглазого и уважал его, не скрывая этого, автоматически заносился в черный список у Нанами. Исключением были Секо – Сугуру подозревал, что Кенто удовлетворили ее отстраненные реакции не только на Годжо, но и на всех вокруг – и Хайбара, который в целом был дружелюбным со всеми.       – Вы мне казались достаточно умным и рассудительным, Гето-семпай, – как-то признался ему он, – пока я не увидел, насколько вы близки с Годжо. Как такой человек, как вы, могли подпустить его к себе?       Чьи-то руки неожиданно легли ему на плечи, наваливаясь со спины всем телом. В жизни Сугуру единственным человеком, который так нагло нарушал его границы и кому он сам позволял это делать, был Годжо. Такой близкий контакт все еще вынуждал его чувствовать себя неловко и сомневаться в некоторых моментах. Сатору всегда стоял ближе к нему, чем остальные. Он всегда укладывал голову на плечо Гето, когда они куда-то ехали. Закидывал руки на плечи, притягивая ближе. Облокачивался на него во время разговоров, приобнимая. Сугуру понимал, что тактильные проявления Сатору были признаком доверия и той формой близости, которую он предпочитал. Смущало лишь то, что он был единственный, кто удостоился такой чести.       Повернув голову чуть вбок, Гето увидел нагловатую улыбку и насмешливый взгляд через темные стекла очков.       – О чем болтаете? – спросил Сатору, наваливаясь на него чуть сильнее. – О, Нанами, ты чего такой красный? Ты смущаешься чего-то или кого-то? – он вздернул бровь, шевеля ей в игривой манере – так Годжо сам это называл, по крайней мере. Сугуру тактично умалчивал, что это выглядело крайне смешно, уважая и оберегая его чувства. Сатору был достаточно ранимым, когда дело касалось критики. За этот год благодаря близкому и доверительному общению ему удалось узнать множество историй из детства и юности Годжо в клане. – И кто это посмел смущать моего любимого кохая? Помимо меня, конечно же.       Нанами закатил глаза, хмурясь еще сильнее. За год Сугуру привык к различным проявлениям Сатору и проникся его личностью и историей жизни настолько, что иногда неприязнь других к другу вызывала у него вопросы. «Неужели для вас не очевидно, почему он так себя ведет?» вертелось у него на языке. В такие моменты на него накатывало озарение, что он и сам был на месте своих товарищей, тревожась от непонимания поведенческих паттернов Годжо. Это ведь ему, Сугуру, он доверился и ему открыл другие проявления собственной личности, которые объясняли многое, а не всем остальным.       – Вы отвратительный, Годжо-семпай, – недовольно пробурчал в ответ Нанами. – Меня удивляет, что Гето-семпай дружит с вами. У него явно какие-то проблемы, раз он пришел к такому решению.       Руки Сатору на его груди сжались чуть сильнее. Слегка повернувшись в импровизированных объятиях, он заметил, как нервно дернулись у Годжо уголки губ. Сугуру задевало, когда кто-то из их товарищей, даже если в шутку, указывал на терпение с его стороны, будто дружба с Сатору была каким-то подвигом. В некоторых ситуациях он раздражался и открыто проявлял агрессию. Как минимум такие шутки унижали не только Годжо, но и его самого. Может, это было лишь его восприятием, и в действительности никто не закладывал такой глубокий смысл и не задавал своим словам какую-то конкретную цель. Но все же это цепляло.       Он спорил сам с собой, разрываясь между мыслями о том, что его чувства являлись лишь его ответственностью, и никто в этом не был виноват, и контраргументом, который твердил, что это не снимало ответственности с их знакомых за пассивную агрессию и унизительные шутки. Сугуру едва выносил, когда, указывая кому-то на неуважительное отношение, получал в ответ слова о том, что он слишком близко все воспринимает к сердцу. Удобно, думал он, снимать с себя ответственность за токсичность, обвиняя другого в излишней ранимости.       Гето чувствовал, как изменилось настроение и поведение Сатору, как неуверенно он реагировал, видел, насколько фальшивой была его улыбка. Он не мог объяснить, как понимал такие вещи, но настроение Годжо всегда словно передавалось ему и влияло на эмоциональное состояние.       Сатору все еще считал, даже если редко признавался в этом, что Сугуру общался с ним из жалости, что дружба с ним в действительности была каким-то подвигом. Гето злило, что кто-то – взрослые, родители, студенты – ненавязчиво внушали Сатору, что его невозможно было просто принимать и ценить. Без всяких двойных смыслов и выгод, без подвохов и жалости. У Сугуру возникало неопределимое желание заступиться за друга, указав другим, в чем они были неправы.       – Нет у меня никаких проблем, Нанами. Если я вижу в Годжо то, чего вы не можете, причина явно не в нем и не во мне, – подмигнув растерявшемуся кохаю, он сжал руку Сатору в успокаивающем жесте.              

***

             Сугуру соврал, если бы сказал, что не был рад тому, что его интуиция ошибалась насчет Годжо. Сатору был не высокомерным выходцем из богатенькой семьи, который смотрел на всех вокруг свысока и считал тех недостойными, напротив, он оказался достаточно многогранной личностью, изучение которой увлекало его все сильнее. В отличие от него, Годжо открыто проявлял свою эмоциональность и чувствительность ко многим вещам, игнорируя осуждающие взгляды. Какое мне до них дело, Сугуру, весело отвечал он, если мои чувства им не нравятся, то это явно их проблема.       Пусть он был шумным и почти всегда влезал в его личное пространство, игнорируя любые границы, Сугуру это нравилось. Сатору вызывал у него искренний интерес своими яркими проявлениями, умением привлечь все внимание к себе, громким смехом и временами детским поведением. Возможно, его влекло то, что Годжо не стыдился проявляться, ставил свои желания на первое место, игнорируя общепринятые правила. То, из-за чего Сугуру часто застревал в тревожных размышлениях, для него было естественным. Узнавая Сатору все больше, он приходил к выводу, что его друг стал идеальным сочетанием травм и установок, следующих за ними, его проявления соответствовали потребностям, и весь он был достаточным и правильным в рамках собственной личности. Изменись в нем что, и это был бы уже совершенно другой человек.       Дружить с ним было легко, принимать его было чем-то таким естественным для Сугуру, что иногда он задумывался над тем, каким нелепым было их противостояние в начале первого курса. Оказалось, что у них с тем самым выскочкой Сатору Годжо было достаточно общего, чтобы понимать друг друга и стать близкими людьми. Неожиданное и приятное для него открытие.       Сугуру перелистнул страницу, пытаясь вчитаться в строки. Сатору лежал рядом на кровати, задумчиво глядя в потолок. Для него, всегда шумного и мельтешащего на заднем фоне, это было непривычным. Такое поведение тревожило Гето, и он тайно поглядывал за другом.2       Годжо перевернулся на живот, тяжело вздыхая.       – Чего это с тобой? – Сугуру старался держаться не слишком заинтересованным, спрашивая как бы невзначай. Возможно, сказанное Нанами утром возымело такой эффект на него. Или же на самого Гето?       Ему не хотелось, чтобы Сатору чувствовал, что на него давили и он обязан был ему отвечать. Сугуру прекрасно чувствовал границы друга, когда стоило расспрашивать дальше, когда переключиться на другую тему. Может, многие и видели в Годжо всего лишь несерьезного подростка, но для него он был более глубокой личностью, которая открывалась ему со всей своей глубиной. Гето наблюдал за его раскрытием с тем же удовольствием, как при прочтении истории любимого персонажа в книге. За год их дружбы он узнал, насколько сложным был его друг в плане организации личности, сколько травм и сомнений в нем было, в чем это проявлялось. И все же Сугуру как-то удавалось найти к нему подход и располагать к себе.       Сатору не любил, когда к нему излишне лезли и требовали откровений. Он мгновенно закрывался в себе, взгляд у него становился резче, само поведение отдавало холодом и выступало неким барьером. Сугуру удавалось точно улавливать эти моменты, чтобы избегать подобных ситуаций.       – М? – Годжо оторвал голову от подушки. Видимо, не слушал.       – Говорю, случилось чего? Ты какой-то странный.       – А…Да нет, все в порядке.       – Ну как знаешь. Если что – говори, – Сугуру попытался вернуться к чтению. Ощущение недосказанности давило на него. Он тревожился от изменений в Сатору, которые чувствовал, даже если тот уверял его, что все в порядке. Невозможно было заставить человека говорить, если он желал молчать. Даже если знаешь, что его «все нормально» обманчиво. – Я рядом.       Годжо как-то слишком резко вздохнул, снова отворачиваясь. Что-то было в его настроении, чего Сугуру никак не мог распознать и от этого становилось лишь тревожнее. Он отдаленно понимал, что могло послужить причиной для такого состояния друга, но знать наверняка, как бы не хотел того, не мог, и это не позволяло ему правильно поддержать и помочь Сатору. Гето не выносил ощущения беспомощности и непонимания, стремясь разбираться в том, что вынуждало его чувствовать себя некомфортно. Особенно с близкими для него людьми.       – Я просто подумал, – неожиданно начал Годжо, присаживаясь. Сугуру, будучи резко вырванным из своих мыслей, дернулся. – Что, если они действительно правы? Ты терпишь меня, потому что жалеешь, а я пользуюсь твоим доверием и нашей дружбой. Тебе ведь действительно есть чем заняться, помимо того, чтобы возиться со мной и терпеть мои выходки. Я понимаю это все.. – он говорил это все на одном дыхании, активно жестикулируя. Сатору звучал неуверенно и уязвимо, как и в те моменты, когда впервые рассказывал ему о личном, стыдясь собственных чувств и боясь быть осужденным.       – Эй, эй, эй, хватит, – Сугуру коснулся его ладони, отвлекая от рассказа. От застывших слез в голубых глазах у него сжалось сердце. – Я не терплю, слышишь? Сатору, ты то точно не самый ужасный человек в этом мире. Да, может, с тобой бывает сложно, но так со всеми. Никто из нас не идеален, мы все бываем неуважительными, злыми и грубыми по каким-то причинам. Но на то мы и люди: у нас бывают разные проявления, и это нормально. Никто не имеет права указывать, чего ты заслуживаешь или нет, и жалеть кого-то, кто выбрал быть с тобой. Ты мой друг, потому что с тобой мне комфортно, ты не осуждаешь меня, когда я делюсь с тобой чем-то личным и важным. Да со мной тоже бывает сложно, подумай сам! Но ты меня принимаешь, и я делаю это в ответ. Ты не обуза, слышишь? Ты заслуживаешь уважения и хорошего отношения к себе.       Сугуру придвинулся, вытирая слезы с щек Сатору. Может, он и боялся признавать те чувства, которые Годжо вызывал в нем. Ему было определенно страшно не справиться с ними правильно. Гето искренне боялся, что те будут разъедать его изнутри, вынудят отдалиться от друга, если он будет замалчивать их. Признаваться, даже мысленно моделируя подобную ситуацию, в этом было еще тревожнее. Что, если его чувства разрушат ту стабильность, которую он так любил? Годжо Сатору снова вызывал у него внутренний конфликт, занимая слишком много мыслей.       Сугуру не всегда понимал, как стоило открываться людям. Он чувствовал себя безопасно наедине со своими чувствами и эмоциями, не особо проявляя их внешне. Разговоры про его чувства для него были слишком затратными эмоционально и дискомфортными. Но ему всегда было важно состояние Сатору и возможность поддержать его, поговорить о важности таких проявлений и напомнить, что он принят, несмотря ни на что.       Сугуру обнял его, заботливо прижимая к себе. С детства Гето видел, как отец так же успокаивал маму, когда та плакала или растерянно объясняла ситуацию, которая давила на нее. Иногда бывало такое, что никакие слова не могли выразить заботу и переживания за близкого человека. Сугуру не был особо тактильным человеком, обычно придерживаясь дистанции даже с собственными родителями. Но физическая близость с Сатору не воспринималась им как покушение на его личное пространство, находя отклик. Ему было приятно чувствовать, когда его обнимали со спины, висели на плечах, хватали за руку.       Он знал, как Сатору не хватало любой близости в детстве, как его нагло отвергали все взрослые, не видя в нем ребенка. Когда я плакал, как-то рассказывал он, меня не то, что не обнимал никто и не успокаивал, а даже никак не реагировали, приказывая замолчать как можно скорее. Потому Сугуру выработал для него собственную модель поддержки: всякий раз, когда Сатору открыто нервничал рядом или делился переживаниями, он приобнимал его и успокаивающе поглаживал по спине, баюкая как ребенка. Ему казалось, что так он дает Годжо возможность почувствовать себя в безопасности.       – Сугуру…       – Да?       Сатору отодвинулся, поднимая заплаканное лицо. Сугуру заботливо пригладил взлохмаченные светлые пряди.       – Как думаешь, меня можно за что-то любить?       Сатору заглядывал ему в глаза вопрошающе, с какой-то непонятной в его восприятии надеждой, шмыгая при этом носом. Когда он плакал, его глаза меняли оттенок, напоминая Сугуру кристаллически-чистую озерную воду. В такие уязвимые для Годжо моменты он видел в нем скорее ребенка, которому никогда не говорили о его ценности как личности, не произносили слов любви, не показывали своей гордости. Которого не ценили как просто ребенка, человека, поэтому теперь он искал это в других.       – Конечно можно, Сатору, – он улыбнулся ему, поглаживая макушку в успокаивающем жесте. – В тебе достаточно того, во что можно влюбиться, я уверен. Вспомни только, скольким девушкам ты нравишься.       – Тоже мне аргумент, – Сатору закатил глаза. – А ты… – неуверенно начал он, опуская стыдливо взгляд. Щеки у него предательски покраснели. Сугуру самому стало беспокойно – то ли настроение Годжо так влияло на него, то ли собственные переживания так проявлялись – от его неуверенности. Интуитивно он чувствовал, что, возможно, сейчас что-то должно произойти. – Ты бы смог меня полюбить? Не как друга, Сугуру.       Гето вздохнул. Ему не нравилось попадать в ситуации, в которых он не умел просчитывать наперед исход, не мог создать хотя бы иллюзия контроля для собственного успокоения. Он, конечно, мог бы отшутиться, перенимая поведение друга. Но не задело бы это Сатору? Мама часто говорила ему, что он слишком много думает о других людях, просчитывая их реакции на будущее, слегка упрекая его в недостаточном эгоизме. Сугуру не был заядлым альтруистом, беспокоясь так сильно в основном только о близких и дорогих ему людях. Возможно, в этом крылись какие-то его страхи, о которых он не подозревал. Но разве не привычно ли это? Заботиться о тех, кого ценишь? Не хотеть обесценивать их чувства и потребности, не задевать их случайно? Конечно, признавал Гето, в таких проявлениях была двойная выгода: ты, может, не хочешь случайно оттолкнуть человека от страха потерять его.       Сглотнув, он ответил:       – А ты бы этого хотел?       Сатору оживился, присаживаясь чуть ближе. Он весь посветлел: это отчетливо чувствовалось не просто в его настроении, но и во взгляде, почти незаметной смущенной улыбке.       – Хочу, – тихо ответил он, перебирая нервно пальцами.       Сугуру чувствовал, как краснели у него скулы. Может, не так выраженно, как у Сатору, но все же. От всех тревог и беспокойств за этот разговор у него начинала болеть голова. Обычно заполненное разными мыслями сознание резко опустело: вероятно, от накатившего шока и ступора.       – Я и так люблю тебя, Сатору, – Сугуру нервно рассмеялся, притягивая снова его в объятия. Ему хотелось скрыться от этого нуждающегося взгляда. Хотелось убежать от жара в уже своих щеках, колотящегося сердца и скручивающей тревоги. Сугуру любил разбираться с происходящим более медленно, давая себе время на размышления и оценку событий, мыслей и чувств. Ему не импонировали мгновенные реакции, которые могли все дестабилизировать.       Его беспокоило то, как много он чувствовал сразу. Ему было и, вроде, радостно, и тревожно, и страшно. Что, если он искаженно что-то воспринял? Неправильно понял слова Годжо, перекрутив все? Или…       – Не как друга, надеюсь, – буркнул ему в шею Сатору. – Я тебе вообще-то в чувствах признаюсь, а ты меня душишь тут.       Он наигранно дернулся, не пытаясь даже хотя бы немного вывернуться из его хватки. Сугуру в ответ сжал его чуть сильнее, посмеиваясь.       – Так ты ответишь или нет? – возмущался Сатору, ударяя его по бедру. – Вот же ты засранец, Гето! Я об этом растрепаю обязательно Секо, она – Утахиме, а от нее уже весь техникум узнает о том, какой ты…       – Не как друга, Сатору, не как друга, – завалившись на спину, потянув за собой и Сатору, Сугуру рассмеялся.